Семь грехов Песчаной Принцессы.

      Пахнет порохом взрывных печатей, железом кунаев и сюрикенов, ожиданием в примеси со страхом и, в общем, войной. А ведь она еще и не началась.       Нос невероятно свербит, и Темари чихает в рукав, утирая проступившие слезы.       — Пройдусь, — она безразлично бросает соседям по палатке, и, отодвинув полог, уходит в сторону леса, к реке.       Канкуро со своим отрядом ушел прошлой ночью, а всех остальных уже распределили по дивизиям. Старшая из клана Казекаге с облегчением вздыхает, когда ее распределяют под командование брата: Гаара и плакса из Конохи будут под ее присмотром. Она горько ухмыляется.       Когда куноичи входит в лес, окунаясь в зелень и прохладу листвы, уже вечереет, но до сумерек еще далеко. Воздух здесь совсем другой: густой аромат растений с тонкими нотами лесных цветов перемежается с особенным запахом влажности от близости воды. Сухие ветви трещат под пыльными походными сандалиями, шуршит трава, и на душе внезапно становится необычайно спокойно.       Темари доходит до заводи с намерением ополоснуться и, возможно, поплавать. Когда ей удастся это в следующий раз? Всполохи воды и едва доносящийся смех заставляет куноичи остановится за деревьями: враг? Она отбрасывает эти мысли и вглядывается через ветви дерева. Нарушителями спокойствия оказывается пара: куноичи Суны мгновенно узнает свою противницу на отборочных испытаниях чуунина, хоть ее прическа и была иной. Пряди цвета коры темного дуба держатся на поверхности воды, пока девушка брызжет водой в своего противника. Парень тоже был из шиноби Конохи: тот самый обладатель бьякугана, что пришел в подкрепление, когда Гаару похитили.       Они расслаблены, изредка посмеиваются и брызжат друг в друга водой.       — Тен-Тен, — внезапно зовет парень подругу и подхватывает ее на руки, оставаясь в воде.       Темари вздрагивает инстинктивно, когда осознает, что они обнажены. Упругая грудь девушки прижимается к твердому телу парня, и сестра Казекаге прикрывает глаза от стеснения, но тут же распахивает их шире, чтобы ничего не упустить. Ей и раньше приходилось видеть обнаженных людей, но то происходило случайно. Это же проишествие можно было с уверенностью назвать подглядыванием, и джоунин почувствовала пунцовые пятна стыда на скулах.       — Неджи, прекрати, — смеется Тен-Тен, шутливо толкая парня в грудь, и ее пальцы путаются в его длинных волосах, свободных от ленты, обычно их связывающих. — Что ты делаешь?       — Люблю тебя, — шепчет парень, покрывая лицо и плечи девушки невесомыми поцелуями, поглаживая большими ладонями ее плечи.       Тен-Тен обнимает Неджи, и он утыкается носом в ее шею.       — Не сейчас же, — пытается усмирить его пыл девушка, оглаживая его спину. — Неджи…       — Мы можем больше не увидеться, — Темари видит, как парень невесомо проводит кончиками пальцев по позвоночнику вдоль девичьей шеи. — Завтра мы выступаем, и наши дивизии пойдут своим путем.       — Что ты такое говоришь, — слабо возражает девушка.       — И я, и ты можем погибнуть, Тен-Тен. Я хочу запомнить, как ты улыбаешься и смеешься. Хочу запомнить тебя. Я хочу целовать свою любимую женщину.       — Мы не погибнем, Неджи.       Он целует ее глубоко, влажно, и Темари становится стыдно. Низ живота бессовестно тянет от возбуждения.       Сколько раз она видела губы Шикамару: как он кривил уголок рта на ее усмешки, как закусывал кончик карандаша, сидя над документами, как улыбался, глядя на облака, как лениво проговаривал ее имя при встрече у ворот Конохи. И ни разу ей и в голову не приходило, каковы они на вкус. Наверняка, губы Шикамару сухие и теплые, а у яремной впадинки запах бумаг и чего-то необъяснимого: верно, самого Нара. Она почти ощущает его цепкие пальцы, сжимающие ее плечи, прижимающие к своей груди, водящие ладонями вдоль позвоночника на черном платье. К черту платье! Как он нетерпиливо развязывает алый кушак, чтобы быть ближе, теснее. А что дальше? Сердце бухает куда-то вниз. А смог ли он так прижимать ее к себе? Распускать волосы, избавляя извечные хвостики от резинок? Позволил бы он распустить свои, туго стянутые на затылке? Его волосы, верно, слегка жестковатые, и ее пальцы путались бы в них. Она должна сама! Прижимать, обнимать, распускать волосы и целовать! А вдруг завтра их не станет?!       Она легким бегом возвращается в лагерь: безмолвный, окутанный мерным дыханием спящих. Изредка ей встречаются часовые у редких костров, но она совсем их не замечает. «И ты, и я можем погибнуть», — стучит в висках, а от слез совсем не видно дорогу. Сестра Казекаге цепляет мелкие камушки сандалиями, но это совсем не важно. Они могут погибнуть: война уже началась. Как она могла не понимать? Куноичи почти добирается до своей палатки, втисываясь в поворот и наталкивается на знакомый зеленый жилет. И в нос, правда, ударяет запах бумаг и его самого: свежесть лесов и прогретое под полуденным солнцем дерево.       — Темари? — Нара хватает ее за плечи, вглядываясь в ее обезумевшие глаза. — Что произошло?       Куноичи стискивает его жилет в руках до хруста костяшек и тянет Нара вниз, приподнимается на носочках, пытаясь достать до его лица, шепчет, почти касаясь его губ своими:       — Шикамару, — в глазах застывает ужас. — Мы можем умереть.       И впечатывает свои губы в его. Его губы шершавые, теплые и слишком плотно сжаты. Слишком плотно, чтобы она была его любимой женщиной. Темари видит его изумленно распахнутые глаза и чувствует, как он сжимает ее плечи, отталкивая от себя. Она даже не чувствует, как слезы бегут влажными дорожками по щекам.       — Я… тебе не…       — Темари, — его голос почти отрезвляет. — Мы не можем.       «Я хочу целовать свою любимую женщину».       — Что ты несешь? Да мы можем умереть завтра!       — Ты не только куноичи, Темари. Ты — сестра Казекаге. В случае победы, чтобы скрепить союз между деревнями, тебя могут выдать замуж за дайме или шиноби-наследника из сильного клана. Я не могу, Темари, — он стискивает ее в объятиях так, что куноичи не может вздохнуть. И все слова, что она слышала у водоема, сжимаются до скукоженного грецкого ореха.       — Ты и есть шиноби-наследник, — горько цедит она.       — Из сильного клана, Темари, — вздыхает Нара.       — Твой отец — советник Хокаге.       — Мой отец, не я. Ты сама сказала, что мы можем умереть. Я не хочу тебя обесчестить.       — А если я тоже умру? Я хочу целовать мужчину, который мне важен.       — Ты не умрешь, Темари. Твой плакса тебе не позволит.       Ее плечи вздрагивают от безмолвных всхлипов.       — Ты можешь стать Хокаге. Ты слишком умен, чтобы быть простым шиноби. Обещай мне, что в случае победы, ты станешь следующим Хокаге. Ради меня, — ее шепот громче любого крика.       — Быть Хокаге слишком проблемно, женщина… — он прижимает ее к себе, успокаивающе проводя по точеным плечам. — Я тебя совсем не узнаю. Вообще-то я кое-что принес.       Он достает тряпицу.       — Им хорошо начищать твой веер. Ты же так любишь это занятие.       И ей так хочется его ударить. Зачем ей что-то от него, если это не его объятия?       — Проводи меня. Я больше не буду…       Слова растворяются в темноте. Они доходят до ее палатки, и он порывисто касается ее виска губами, вдыхая аромат пустыни с ее волос.       — Прости. Я не должен был так отталкивать тебя.       Он передает ей тряпицу.       — Быть Хокаге — проблемно, Темари. Но я смогу кое-что другое, — Нара пропускает шелк ее волос сквозь свои пальцы и касается их губами. — Обещаю: после войны я стану Первым советником Хокаге.