Золотая рыбка

Я не помню, как давно это случилось. Даже не помню, что именно случилось, но они знают. Эти люди в белых халатах и синих масках, знают все о каждом в этих белых стенах. Они ходят туда-сюда, разносят стеклянные пузырьки, иногда дают таблетку, белую, как и всё вокруг. Я один в этой комнате, но я точно знаю, что за этой синей дверью есть еще такие как я, потому что не расслышать этот надрывный кашель невозможно. Если кашель слишком сильный, белые суетятся больше обычного и постоянно кричат: «Пациент! Пациент!». Я не различаю их лиц, вернее глаз, они же в масках. Иногда они у меня что-то спрашивают, но я не люблю говорить, я лишь киваю или качаю головой. Меня не покидает чувство, что я скоро уйду отсюда. Белые никогда не говорят и слова на эту тему, но я точно знаю. Я ведь чувствую, как внутри меня разрастается некий сорняк, сковывая мои легкие, как питон свою жертву и выдавливая из них кровь, которая выходит с моим кашлем. Эта мысль вызывает очередной приступ, и я лениво тянусь к прикроватной тумбочке за салфеткой и вытираю высохшие губы. Кровь красивого цвета, но цвет индиго мне нравится больше. Но что мне не нравится, так это то, что я даже не знаю и половины слов, которые используют когда думаю. Что такое «сорняк» и «питон»? Что такое «индиго»?       Я повернулся, чтобы положить салфетку на тумбочку и тут заметил тощую фигуру у двери. Он одет во все белое, но он не такой, как они; он не Белый. У него нет синей маски. А еще, его волосы, они…розовые?! Нет, этот цвет не такой яркий, не такой сочный, просто блекло-розовый. Но я привык видеть только белый, синий и индиго, потому удивленно уставился на его макушку, а он как-то смущенно промямлил тихое «привет…» Я неуверенно кивнул и он, видимо, принял это за приглашение и вошел. Опершись об подоконник, он спросил: — Тебе скучно? Я молчал. Я не знаю что значит «скучно», и я хотел ему об этом сказать, но я так давно не разговаривал… Поэтому я молчал. — Давно ты тут? — последовал второй вопрос. — Я…не знаю, — удалось мне выдавить из себя. — Значит давно-о, — он задумчиво уставился в потолок, прижимая к губам указательный палец, а затем резко опустил глаза на меня.– Завтра уже неделя как я прибыл сюда, но здесь так скучно, никто не хочет со мной разговаривать. Я всем так не нравлюсь? — А…неделя…сколько? — Ты и правда давно тут, — он нахмурил брови, — неделя — это семь дней. — А…– я неуверенно посмотрел на пол, зажмурившись, продолжил, –…день? Вдруг на моих щеках появились теплые ладони и подняли мое лицо. Отжмурив глаза, я увидел напротив чужие, смотрящие на меня то ли с жалостью, то ли со страхом. — Ты что, правда не знаешь? Я хотел покачать головой, но боялся, что он уберет свои ладони с моего лица и потому продолжал смотреть в глаза напротив. Человеческое тепло такое приятное, меня давно никто не касался… Мама… Мама? — День — это 24 часа, это сутки, это когда сначала светло, потом темно, солнце, а потом луна…– он продолжал что-то тараторить, а я молча на него смотрел. Он такой…живой? Эмоций у этого парня в избытке, он постоянно меняет выражение лица: то хмурит, но надламывает брови, губы то расплываются в улыбке, то надуваются и что-то бубнят, а глаза бегают туда-сюда и часто хлопают пушистыми ресницами. Он такой яркий, подвижный, энергичный. Он совсем не такой. Что он тут делает? Среди тлеющих людей, настолько ярко горящий. Вдруг он обрывается на полуслове и заходится надрывным кашлем, заплевывая кровью свою ладонь, приложенную к губам. Мне не впервой слышать этот хрипящий кашель, но сейчас я сильно испугался, ведь чужой хрип и чужая кровь так близко. Я никогда не видел чужую кровь. Или видел, но не помню. Я почти не пользуюсь ногами, встаю с постели только для того, чтобы сходить в туалет, дверь которого в двух-трех метрах, поэтому мои ноги очень слабые. Но сейчас в них появилась какая-то сила. Я быстро слез с кровати и кинулся к нему с чистой салфеткой. Он бил себя свободной рукой по груди, но все не мог успокоиться, от сильного кашля у него по лицу текли слезы, а я смотрел и не знал что делать. Салфетка уже не нужна — и его, и моя футболки уже забрызганы кровью. Я начал кричать. Вместо привычного «Пациент! Пациент!» до меня донеслись крики «Палата Ли! Быстрее!». Розововолосый одернул меня, но топот ног Белых был уже близко. Кашель успокоился, и он шумно сглотнул. Его руки дрожали, он весь трясся…как лист лопуха, на который капает дождь… Что такое «дождь»? И «лопух». * * * 2043 год. Из-за ослабления озонового слоя планеты, многие болезни начали мутировать под ультрафиолетом. Теперь многие из них делятся на подгруппы. Так, у туберкулеза есть пока что несколько известных подгрупп: Obliviscatur — массы называют просто «золотая рыбка». Люди с подобной болезнью со временем забывают все о чем знали, но иногда возникают вспышки воспоминаний. Профессор, открывший эту мутировавшую бактерию, привел интересное сравнение: это как отформатировать жесткий диск, затем поставить пару файлов оттуда на заставку компьютера — если оставить компьютер в покое, он начнет открывать заставку. Solis nocente — непереносимость солнца. Название в массах — «вампир». При малейшем попадании солнечных лучей на кожу, такие люди получают сильные ожоги. Thermomerum — делится на положительный и отрицательный. Положительные не выносят холода, отрицательные, напротив, тепло. Люди называют таких «цельсии». Nescius — мутировавшая бактерия перекрывает в мозгу отдел эмоций и чувств, более того, человек даже не чувствует, когда он голоден или хочет спать. Люди прозвали «роботами». Est tenete — самая редкая мутация. Процесс болезни идет слишком быстро: за месяц она доходит до стадии, которая у стандарта достигается за четыре месяца. Прозвали «машиной времени». Люди с мутацией не опасны друг для друга, но опасны для всех остальных.