Золотая рыбка

Зима — время волшебства, не так ли? Зимние ночи завораживают больше знойных летних, кружащие вокруг снежинки, оседающие на ресницах, тот же снег, хрустящий под ногами, все вокруг белое и такое чистое, как еще не подпорченный лист бумаги. Ты выдыхаешь клубы пара, воображая себя волшебным драконом и топаешь вперед по сверкающему маленькими бриллиантами снегу, пряча заледеневшие ладони в карманах куртки. Минхек помнит как они с Кихеном возвращались домой со школы зимой. Темнело рано и вечер можно было считать за ночь. Кихен имел привычку засовывать его руку в своей карман и таскать Минхека за собой за эту самую руку. Сидящий на полу парень непроизвольно улыбается воспоминаниям. Он держит в руках дневник Кихена, который все еще выглядит как новый — никаких потертостей, все листы в идеальной стопке. Минхек снова открывает его и начинает листать. Он знает его наизусть, знает каждую страницу, каждую букву, но снова сидит и листает. Он уже ничего в нем не ищет, просто это превратилось в привычку, как болтать ногами. — Кихена, тебе удобно так лежать? Ничего не болит? — Вроде ничего, но неплохо было бы перевернуться на другой бок, эта звезда уже стала такой скучной. — Говорят, на улице снегопад, — Минхек оглядывается, хоть знает, что в комнате нет окон, — было бы неплохо пройтись вечером. — Согласен, только оденься теплее и не жмотись купить себе что-нибудь, я-то тебя знаю. –…я скучаю. — Не надо по мне скучать, я всегда дам совет и поддержу, я же тут, глупый Мин-Мин. Минхек придвигается к кровати и встает на колени. Кихен все также неподвижен, лицо все такое же безмятежное. Минхек берет его за руку и прижимается к ней. Кихен чувствует, как его руку окутывает тепло. — Мин? Спустя мгновение он понимает, что Минхек плачет, он чувствует стекающие по его наверняка впалым щекам слезы, которые касаются руки Кихена где-то у подбородка. — Почему ты плачешь? Мин, мне не вернуться обратно. Но и уйти я не могу… Только из-за тебя. Я побуду с тобой еще немного и, когда узнаю, что ты счастлив, что с тобой все хорошо…я смогу уйти только тогда. Кихен плачет, беззвучно всхлипывая и так же беззвучно выкрикивая имя Минхека. Кто дал ему эту уверенность, что он не вернется — непонятно, но мысль о том, что он свое прожил не хочет отлипать. — Минхек, хватит, — на его плечо ложится ухоженная рука Соен, –тебе нужно повидаться с отцом, подумать об образовании, вернуться к жизни наконец… — Кихен не хочет возвращаться и это я во всем виноват. Ему трудно говорить, плечи подрагивают от рыданий и ему безумно стыдно плакать перед его матерью. «Что значит моя боль перед ее страданиями?», — думает он. — Мин-а, в том, что Кихен не хочет возвращаться не виноват никто…даже я, — немного помолчав, она добавляет, — это его личный выбор. Кихен слышит эти слова и на некоторое время звезда меркнет. Он думает о том, насколько права его мама и насколько прав он сам, но весы не склоняются ни в его сторону, ни в ее. Они стоят идеально сбалансированные. Он чувствует, как пальцы Минхека, переплетенные с его пальцами медленно отпускают руку. Тепло его тела уходит и он снова остается один на один со звездой, которая снова зажглась, но немного отдалилась. Кихен знает, что это ничего не значит — звезда все равно притянет, как бы далеко не светилась.

***

Минхек собирает свой рюкзак, купленный ему Ю Соен еще в больнице. Собирать ему особо нечего: ручка-художник, дневник Кихена, стопочка рисунков. В шкафу, рядом с их с Джухоном бывшей кроватью, висит теплая верхняя одежда и обувь. По две пары. Госпожа подготовила это с первыми похолоданиями. Одевшись и водрузив на свои плечи рюкзак, он спустился в холл. Соен уже стояла у дверей в пальто молочного цвета, поглядывая через стеклянную дверь на медленно падающие друг на друга хлопья снега. — А мне можно будет хоть иногда навещать его? — с ходу спросил он. Госпожа замешкалась от такого неожиданного вопроса в лоб, но сразу же заулыбалась: — Ну что ты такое говоришь, я же не выгоняю тебя, я просто боюсь, Мин, — она закусывает губу и снова смотрит на снег, — я боюсь, что ты замкнешься, потеряешь цель и смысл жизни. — Моя цель в том, чтобы Кихен открыл глаза. — Мин, вот видишь! Жизнь так устроена, она обязательно что-то у тебя отнимает, но при этом обязательно что-то дает взамен… — Мне ничего не нужно взамен, я… — Взгляни на улицу, — она кивает на дверь, — снежинки красивые, правда? Они такие белые, пушистые, сверкают при свете, но они растают Мин, обязательно растают. И что же дальше? Только грязь, оставшаяся после мокрых снежинок? Ведь появится трава, разнообразные цветы… — А потом они тоже завянут и снова снег? — он не хочет смотреть ей в глаза, потому что в них проступили слезы. Кихен не снежинка, не травинка, даже не цветок. Кихен не то, что можно отнять и всучить что-то взамен. Вполне можно жить без цветов и без снега, ну, а Кихен солнце, без него нельзя совсем. По крайней мере, Минхеку. — Да, именно так, — соглашается госпожа, — твой цветок завял, но подожди немного, и на твои ресницы опустятся первые снежинки. Минхек не отвечает. Он знает, что ей тоже трудно, поэтому просто кивает, толкает дверь и машет рукой, натягивая улыбку. — Береги себя и не стесняйся просить помощь! Минхек оборачивается и кричит в ответ: «Спасибо!» Он поворачивается лицом к городу и видит перед собой свежий снег, ровный и белый. Мин не удерживается и наступает в него, с удовольствием слушая хруст. Оставив след своего ботинка на снегу на клумбе «Дома Науки», он шагает по чистым аллеям и думает как и что сказать отцу. Сильно ли он его побьет? Пустит ли вообще в квартиру? Наверное, надеется, что так мешавший ему сын давно умер и сейчас гниет в могиле. Он сворачивает в знакомый переулок и, пройдя мимо нескольких подъездов, останавливается у одного из них, идеально похожего на все остальные, будто дювесь дом стоили кнопками «копировать-вставить». Это квартира, которую ему подарили родители Кихена. Отец проиграл свою в карты и заявился к сыну с просьбой приютить. Звучит намного мягче, чем-то, что было на самом деле. Он сидел у двери и обзывал всевозможными ругательствами, пока Минхек не открыл ему дверь. Затем последовали кулаки в лицо, колено в живот, битье ногами по спине. «Мразь!», –кричал он на весь подъезд, оставив дверь открытой, –«ты должен впустить меня, я твой отец, если ты не забыл, сын шлюхи». Минхека передергивает и начинает тошнить. Единственное, что заставляет его подняться по лестнице на второй этаж — «хуже точно не будет». Он стучится в дверь и уже ждет как в лучшем случае ему не откроют, а в худшем –откроют и изобьют. Как в старые добрые времена. Дверь все же открывается и Минхек инстинктивно жмурится, впиваясь ногтями в ручки рюкзака. — Минхек?.. Он открывает глаза и видит перед собой совершенно другого человека, сильно отличающегося от того, кого он ожидал увидеть. Пивной живот куда-то пропал, волосы подстрижены и уложены, всегда небрежная щетина тоже исчезла — лицо гладко выбрито, нет постоянного запаха алкоголя и даже сигарет. — П-папа? — Заходи, Минхек, почему ты все еще стоишь в дверях собственной квартиры? Отец заводит его за руку и усаживает на диван, а сам идет на кухню. Минхек слышит как пикает чайник, который отец, вероятно, поставил кипятиться. Он снимает с себя одежду и вешает на вешалку в прихожей. Все комнаты идеально чистые, ламинат сверкает без единого пятнышка, коврики точно прошли химчистку, а пыль здесь, кажется, убирали даже с люстры. Минхек удивленно озирается вокруг и идет на кухню. Он видит отца в своем любимом фартуке, нарезающего мясо тонкими пластинами, за его спиной на плите шипит сковородка, а рядом с ней кипит кастрюля. Единственное окно на кухне запотело и Минхеку хочется подойти и нарисовать на нем что-нибудь, потому что все это выглядит как в детстве, когда все было хорошо. Как в старые добрые времена. — Пап, что все это значит? — осторожно спрашивает он, присаживаясь на стул. Минхек боится, что где-то есть подвох. Вдруг отец вскочит и зарежет его этим же ножом; вдруг за холодильником спрятался человек, который неожиданно выскочит с криком: «Вы на шоу «Наебали!»; вдруг он проснется в «Доме Науки» и все это окажется сном? — Я все понимаю, Минхек, — начинает отец, продолжая резать, — я уйду, только дай мне накормить тебя перед этим. — Пап, не надо уходить, я тебя не выгоняю, просто…это все так неожиданно, все эти перемены в тебе… Отец улыбается и несет мясо к сковородке. Она начинает шипеть с новой силой, когда он кидает в нее пластинки и перемешивает деревянной ложкой. В тот день, когда Минхека забрали в больницу, я лежал лицом в блюде перед барной стойкой. Я много выпил и совершенно не в состоянии был соображать кто за меня расплачивается с барменшей, кто тащит меня на плече и в чью машину меня посадили. Мы остановились перед нашим домом, то есть, домом Минхека, я-то никаких прав на него не имею. — Заплачу в другой раз, — я потянулся к двери, но понял, что она заперта. — Платить не надо, денег у меня предостаточно, лучше послушай, — донесся до меня голос с переднего сидения. — Нет проблем, слушать я умею, — пробубнил я, расслабившись из-за того, что платить не надо. — Ваш сын, Ли Минхек, самый близкий друг моего сына. — А-а, так ты отец этого Ю Кихена? — Да, Ю Джехен, однако не могу сказать, что мне приятно с вами познакомиться. Не будем отходить от темы, ваш сын… — Если он что-то натворил, просто прикончи его, — безразлично ответил я. — Я бы скорее прикончил вас, потому что мальчик хорошо держится. Если подумать, рядом с ним нет матери, отец алкоголик и постоянно избивает, каким должен вырасти такой ребенок? Таким же, как вы? Я ощущал его презрение ко мне как нечто материальное, и мне самому неприятно это признавать, но я вдруг начал его уважать. — Ваш сын хороший человек и он не заслуживает такой жизни. Возможно, поэтому некие высшие силы так поступили с ним. — О чем это вы? — Он смертельно болен. Эта болезнь не лечится. По крайней мере, пока что. Наша семья позаботится о нем, а вы…продолжайте свое жалкое существование, проиграйте квартиру сына тоже, спейтесь и лежите на улице в грязной одежде, попрошайничая лишь для того, чтобы потратить эти деньги на новую порцию алкоголя. В машине повисла тишина. Даже на улице ничего не было слышно. Весь мир как будто остановился, чтобы дать мне время подумать и осознать. — Но если нам удастся его спасти, — неожиданно продолжил он и я непроизвольно дернулся, — уйдите из его жизни. Оставьте мальчика в покое, вы и так достаточно ему испоганили разум и тело. Я вышел из машины и долго не решался идти наверх. Сидел на лавочке и думал о том, какой же я…плохой человек. Только после недолгой беседы с эти человеком, я осознал, насколько мне дорог мой сын, насколько он мне нужен и насколько я его не заслуживаю… –…мне нет оправдания, Минхек, я отвратителен, омерзителен, гадок, моральный урод одним словом, напоследок… — Папа, ты исправился, ты прежний, — Минхек вскочил и обнял отца, — не уходи никуда, не оставляй меня одного. Я и так одинок… Он начал плакать, а отец понял, что Мин все это время нуждался в отцовском слове, в элементарной родительской заботе. — Ну-ну, не плачь, — сказал он, не размыкая объятий, перетаскивая Минхека в зал, — расскажи все, что твой нерадивый отец успел пропустить.