Имя мне — Легион

Наверное, генерал Туллий смог бы полюбить Скайрим, несмотря на холод, снежные бури и сомнительное лето с тусклым, каким-то ледяным солнцем. Возможно, ему понравилось бы здесь, если бы он приехал всего лишь ради того, чтобы хоть день провести в праздном безделье. Но сама обстановка надоела. Буревестник, проклятый мятежник, никак не уймётся. Генерал не просто нутром чуял, но твёрдо знал — Ульфрик не угомонится, пока не подохнет. Туллию надоело выслушивать отчёты, что где-то очередной отряд перебит Братьями Бури. Ему надоело терять верных людей. Тяжёлая поступь дала понять, кто именно спешит. Легат, больше некому. Сейчас раздастся громкое: — Генерал! Так и есть. В дверном проёме показалась сама легат Рикке. Спешила, очевидно: лицо раскраснелось, волосы растрепались, с приоткрытых губ то и дело срывались вздохи. Туллий выпрямил спину, частенько нывшую. Стареет генерал. Голова побелела, точно скайримский снег, хотелось ссутулиться. Но Туллий не смог позволить себе дать слабину и гордо выпрямил спину. — Докладывай, легат, — хотелось это произнести спокойно, но вышло раздражённо. — Что, Обливион побери, на этот раз?! Ничего хорошего, это Туллий сразу понял. Скорее всего, Ульфрик Буревестник взбрыкнул. — Разведка доложила, что наши люди в плену у мятежников, заперты в форте Кастав! — сухо доложила легат. Если бы не громкий голос, можно было бы подумать, что чувств в ней ровно столько, сколько в двемерском центурионе. Но генерал знал — Рикке далеко не сухая. Кровь прилила к обветренному северному лицу, глаза сверкнули. Ещё и ладонью погладила кирасу у шеи, точно попыталась что-то нащупать. Туллий знал, что именно. Рикке — дочь Скайрима, настоящая, а не опустившийся до склок Ульфрик Буревестник. Она понимает, насколько нужно сохранить то, что осталось от Империи. Неужели клятый мятежник не осознаёт, что только вместе можно бороться с Доминионом? Неужели не знает, что разорванная на части Империя окажется окончательно растоптанной талморскими сапогами? Рикке всё понимала, и это заслуга отнюдь не только её родителей. У неё есть голова на плечах. Генерал вздохнул. Вынужденный сохранять выражение лица, как у вышеупомянутого двемерского центуриона, он хотел уподобиться пьяному норду из «Смеющейся крысы» и начистить физиономию тому, кто однажды заявил во всеуслышание, за какие именно «заслуги» Рикке стала его правой рукой. Но не опустился до такого. Не смог. Гордость не позволила, хотя — проклятье на его седины! — это было почти правдой. Совсем чуточку, потому что генерал никогда не признается вслух. Его никогда не привлекали томно закатывавшие глазки кокетки. Прямолинейность и гордость — вот что он любил. Вот что его привлекло в Рикке. — В таком случае придётся повоевать, — рассудил генерал. — Я возглавлю отряд! — Рикке произнесла это как-то хрипло, неуверенно, что ли. Это хорошая идея, хотя… Ведь ей не по себе, она несколько раз заломила руки и — в который уже раз — провела ладонью по груди. — Что-то не так? — уточнил Туллий и всмотрелся в её лицо. Ведь не юная, лоб прорезали морщины, вокруг глаз их много. Рикке не пудрилась, не красила губы, а походка — отнюдь не плавная. Сказалось ношение тяжёлых доспехов. «Интересно, какая она в платье?» — задумался Туллий. И ответил на свой же вопрос: такая же. Наверняка не умеет покачивать бёдрами и вилять задом. Но она настоящая, и это, Обливион побери, заставляло отнюдь не юного генерала глядеть вслед, вздыхать, будто отрока невинного, но приходилось сдерживать чувства, чтобы — упаси боги! — не уподобиться грязному животному, у которого одно желание — случаться. — Всё так, — спокойно ответила Рикке. — Мы во что бы то ни стало вытурим мятежников из крепости, клянусь Девятью! — Восьмью, — поправил генерал. Рикке посмотрела на него исподлобья, потеребила прядь остриженных до плеч, уложенных в традиционную нордскую причёску волос. — Ах, да, Восьмью, — неуверенно закончила и завела руку за шиворот. Туллий вздохнул. Он знал — Рикке не перестала поклоняться Талосу. Он делал вид, будто ничего не понимает, но опасался, что легат оговорится не при нём, а… Лучше не думать. Туллий презирал предателей, доносивших талморцам на своих же сородичей, причём куда сильнее, чем самих остроухих. Да, он делал вид, что пляшет под их дудку, но всё до поры до времени. Только Рикке делала вид, что спокойна. Она отводила глаза, избегала смотреть на военачальника. И боялась, наверное. Генерал не выдержал и подошёл к ней — настолько близко, что почувствовал её дыхание. Рикке высокая, едва ли не одного с ним роста. — Амулет потеряла? — негромко спросил Туллий. Та даже не повела бровью, но взмокший лоб дал понять — генерал прав. — Рикке, я закрываю глаза на это, но носить его — большая глупость. Что, если ты не потеряла? — Генерал! — прозвучало слишком громко по сравнению с тихим голосом Туллия. — Не несите чушь, — куда тише. Вдох-выдох, легат успокоилась и продолжила: — Отбываем завтра на рассвете. Обещаю, мы постараемся вызволить как можно больше пленников живыми. Ну вот, неуверенность. Рикке всегда говорила, что не «постарается», а «сделает». И всегда держала слово. Проклятая утерянная цацка, от которой нет пользы, но которая почему-то придаёт ей боевой дух… Рикке удалилась, громко бряцая подбитыми сталью тяжёлыми сапогами. Генерал посмотрел ей вслед и почесал гладко выбритый подбородок. Он в последний раз брался за нож и кусок дерева в молодости. Что ж, придётся вспомнить старые навыки.

***

Туллий боялся, что ночи не хватит, что легат отбудет до того, как он успеет с ней поговорить, поэтому поспешил во двор. Поэтому выдохнул с облегчением, когда услышал её голос, громкий. Тон приказной, как всегда, и бряцанье подбитых сталью сапог. Даёт указания бойцам, значит. Туллий узнал бы её из других женщин, даже если бы те надели одинаковые доспехи, прикрыли головы одинаковыми шлемами. Подобных северянке Рикке — той самой, из-за кого генерал был готов полюбить Скайрим — нет. Она и её родина неразделимы. Поэтому Туллий чувствовал под ногами края пропасти, отчасти потому не делал первый шаг, что всё напрасно. Только опозорит седины своим поведением. Нужно прекратить вести себя так… Но генерал не вёл себя так. Боги знают, чего ему это стоило — делать вид, что легат для него — всего лишь подчинённая, правая рука, воин, не более того. Рикке закончила речь. Наверное, хотела сказать легионерам что-то другое, но, заметив военачальника, произнесла: — Всем разойтись и ожидать меня у ворот. — Когда последний воин скрылся за воротами, повернулась и уточнила: — Будут ещё указания, генерал? Ну вот, спина прямая, ноги вместе. Ей не нужно поднимать голову, чтобы взглянуть военачальнику в лицо. Туллий сжал руки в кулаки, отчего острый край предмета, который он сжимал, довольно ощутимо врезался в ладонь. — Вольно, легат. — Бесполезно. Рикке не пошевелилась. Туллий вздохнул и поднял руку, затем разжал кулак. — Я успел хорошо тебя узнать за всё это время. Вижу, что настрой совсем не тот, что раньше. Поверь, я много повидал, был свидетелем того, как мелочь рушила большие планы, поэтому… Вот, возьми. Он был всегда уверен: Рикке не нужны драгоценности. В бою от них нет прока. Зато она радовалась, когда в руки попадал прекрасный меч. Удивительная женщина, которую способна растрогать мелочь в виде деревянного амулета, причём далёкого от совершенства. Она потянула за верёвочку. На мгновение Туллий ощутил прикосновение затянутых в перчатку пальцев. Её прикосновение. — Генерал, — прошептала Рикке — почти выдохнула. — Пусть бой будет лёгким, легат! — Туллий развернулся и направился в крепость. Позволить себе обернуться он не мог. Хотя — Обливион, побери! — хотелось.