Дрессированный волк

Питер проводит пальцами по звеньям на своей шее. Он выбрал строгий ошейник, из тех, что надевают на собак бойцовых пород, и теперь зубцы обманчиво ласково касаются его кожи. Роман предлагал классическую кожаную полоску, но, увидев выбор цыгана, довольно осклабился. "Психованных кобелей надо держать в особой строгости, да, Руманчек?" За эту фразу Роман поплатился тремя весьма чувствительными укусами в шею. И вот сейчас, Питер стоит на коленях, раздетый по пояс и нервно втягивает ноздрями воздух. Пока его "хозяин" не тянет за поводок и тонкие анемичные пальцы не зарываются в жесткие волосы на затылке. Шипы впиваются в шею, заставляя податься вперед, вставая на четвереньки, и оставляя неглубокие следы. Не больно, но ощутимо, как бы намекая, что будет при малейшем непослушании. Питер утыкается носом в колено Романа, который вольготно расположился в резном кресле. В комнате полумрак, пахнет хвоей и воском. Годфри подается всем телом к своему «псу», поглаживая ладонью того по голове, спускаясь к его лицу, проводя большим пальцем по губам и тут же отдергивая руку с недовольным шипением: «Некоторые собаки иногда кусаются, придурок». Поводок натягивается сильнее, фиксатор ошейника скользит по цепи, затягиваясь. Уже болезненно и становится трудно дышать. «Не тебе отдавать приказы, псина.» Руманчек снова может дышать, а Роман, перехватив поводок поудобнее, расстегивает ремень своих штанов, спуская их с бельем до щиколоток. На удивленный взгляд Питера, он только поднимает бровь и выразительно кивает на свой полувозбужденный член. - Ты что, зоофил? - Немного, иначе трахался бы я с оборотнем. Сильное движение руки и Питер оказывается совсем близко. В нос ударяет смесь запахов: пот, мужской мускус, легкий запах сандала. Роман нетерпеливо дышит, накручивая кожаную часть поводка на свою ладонь, позволяя зубцам все более ощутимо впиваться в нежную кожу шеи. Впрочем, это длится недолго и Питер, все-таки, приступает к выполнению приказа. Он проходится языком от основания члена к головке, тут же плотно смыкая на ней губы. Движение вниз выходит медленным и тягучим, чего не сказать об обратном. И тот и другой маневр выбивают из груди «хозяина» хриплые вздохи. Руманчек чувствует, как плоть под его губами становится все тверже и внутренне улыбается такой реакции. Самым кончиком языка он ласкает чувствительную уретру, после обходя каждую венку, заставляя Романа сжать подлокотник кресла и поводок до белых костяшек. Ошейник продолжает впиваться в шею, обещая на утро оставить мириады лиловых следов, но никто уже не обращает на это внимания. Цепь глухо звенит, ударяясь о кресло, когда Питер забирает член Годфри в свой рот по самое горло и принимаясь двигать головой. Практически невозмутимый в начале их «игры», сейчас Роман горит и стонет, приподнимая бедра вверх и судорожно цепляясь ногтями за обивку подлокотников. Спустя несколько мгновений он кончает, выгнувшись всем телом, с лицом таким, словно он увидел рай. Все его тело бьет крупная дрожь, с которой он пока не в силах совладать. Питер же сглатывает сперму, морщится – на вкус она так себе, и садится, опираясь на пятки. Роман, придя в себя, смотрит на него и выдыхает. - Твой ход, вервульф. - Хм. Следующая неделя. С тебя – черное кружевное, чулки и корсет. Шпильки можешь не надевать.