Дрессированный волк

Черное всегда хорошо смотрится в сочетании с белым. Черное кружево отлично оттеняет бледность кожи. Особенно, если белье сидит, как влитое, обтягивая все то, что ему положено обтягивать… А не натирая особо чувствительные части мужского тела, раскрывая, блять, целый спектр ощущений для молодого юношеского организма и заставляя Романа Годфри испытывать самые странные эмоции, от нервозности и возбуждения до стыда и неловкости. А все Питер, черт бы побрал эту цыганскую мразь, Руманчек. Сам-то всего лишь некоторое время посидел в ошейнике, а для Романа выбрал подобное… Фетишист хренов. Втискивать тело в кружевное черное боди, пусть и большого размера, оказалось пиздец как неудобно. Наверху было велико – сказывалось отсутствие предполагаемой для этого наряда груди, размера так четвертого, а внизу нещадно давило на самую нежную часть организма. Впрочем, это было наименьшим из зол. Настоящим испытанием на прочность для Годфри стали чулки и пояс для них. Он бы не парился и взял стандартную модель с силиконом на резинке, но запрос был на шов сзади и – вот ебать его распятьем в ухо! – «кубинскую пятку». Поэтому пришлось сначала ебаться с поиском подходящих чулок, потом – с размером, но апофеозом всего этого стала попытка надеть их так, чтобы шов был сзади и был ровным. И когда, казалось бы, все мучения были позади, как до Романа дошло, что чулки еще надо пристегнуть. На этом месте он тихо взвыл сквозь сцепленные зубы и принялся воевать с мелкими застежками. До прихода Питера оставалось все меньше времени. *** - А ты неплохо смотришься. Не хватает только одного штриха. - Руманчек развязной походкой приблизился к Роману, выуживая из кармана черный тюбик, при ближайшем рассмотрении оказавшийся помадой. Глубокого винного цвета. - Сам накрасишь или позволишь мне? – на поверку, вопрос оказался риторическим: Питер перехватил юношу за шею и, приблизив к себе, парой движений расцветил губы того. В любой другой ситуации Роман бы вспылил, но игра есть игра, оставалось только подчиниться. Сделав шаг назад, Питер быстро осмотрел творение своих рук и желаний. Вскоре его взгляд блуждал по комнате, пока не наткнулся на крюк в потолке – на нем раньше висела люстра, пока Годфри не надоела идиотская конструкция из хрусталя, и он не снял ее. Лицо Питера осветилось хищной улыбкой. И, спустя несколько мгновений, он уже стоял на стуле, перекидывая через искомый крюк длинный кусок джутового шпагата. Откуда подобное было у него – оставалось только догадываться, как и о первоначальной цели использования. Роману же было не до этого вот ни разу: когда Питер слез со стула, то одним концом веревки обмотал запястья Годфри у того над головой, туго их связывая. Второй же конец остался в руках Руманчека. -Поиграем, Роман? – на глаза юноши легла плотная повязка из мягкой ткани, лишая его возможности видеть происходящее и, как следствие, хотя бы иллюзорно контролировать происходящее. Питер точно был извращенцем… С другой стороны, отступать все равно было уже поздно. И сложно, учитывая, хоть и временное, но отсутствие возможности нормально двигаться. И все было бы ничего, если бы через секунду после этого спину не обожгло холодом металла. А после… А после тонкое французское кружево было безжалостно вспорото от лопаток до копчика. - Ты охренел? Меня это, конечно, мало волнует, но ты в курсе, сколько я выложил за это белье? – прошипел Роман, пытаясь хоть как-то вразумить цыгана, который только лишь рассмеялся. В непроглядной тьме, которая окутала Годфри, раздался щелчок зажигалки и странный треск. Зафиксированные руки потихоньку наливались свинцовой тяжестью и уже хотелось хоть какого-то действия, как внезапно по позвоночнику побежало что-то раскаленное и тут же остывающее. Непонимание и первоначальный испуг, смешанный с болью и голос над ухом, который шепчет о том, насколько он, Роман, выглядит прекрасно, особенно прогнувшись в спине – твердая рука буквально заставляет выгнуться и абсолютно по-шлюшьи выпятить задницу. Разрезанное кружево расходится шире, обнажая нежную кожу ягодиц. Голова идет кругом и от прикосновения огненного по своей температуре воска – а это именно его лили на кожу - хочется кричать. Вот только изо рта вырывается стон, глухой и непристойный. - Тебе нравится, не так ли? – пальцы Питера скользят по обожженной коже, забираясь под кружево, касаясь нежной, натертой бельем головки члена, заставляя Романа выть. Веревка, связывающая руки, натягивается, заставляя встать на мыски. - Тебе это нравится? – сильная ладонь обхватывает горло, надавливая, словно туго затянутая удавка на шее. Роман чувствует, как сильно и быстро бьется в груди сердце, как колотится кровь в ушах, как шкалит адреналин. «Я хочу тебя видеть…» - хрипло, пересохшими губами. В ответ на это только смех. Смех, от которого пробегают мурашки по позвоночнику. Та рука, что сдавливала горло, снова принимается ласкать напряженный член и Годфри таял бы, если бы не онемевшие руки и пылающие болью ожоги на спине. Питер дрочит ему быстро, безжалостно, заставляя выгибаться вперед, сводить лопатки и стонать сквозь стиснутые зубы. «Это какой-то дурдом на выезде» - пронеслось бы в голове Романа, если бы он мог еще думать. «Когда я успел на это подписаться?» - возникла бы такая мысль, если бы в этот момент он не кончал, пачкая руку Питера, кружевное белье и собственный живот… - Твой ход, упырь. – они сидят на ковре: Роман все еще и истерзанном боди и чулках, разминающий плечи, и Питер без рубашки, только в джинсах, сматывающий веревку. Между ними – бутылка виски и блюдце, на котором лежат свернутые, аккуратные косяки. - К черту. Давай в следующий раз просто трахнемся.