homewrecker

Солнечный свет, мягкие простыни, теплое тело в объятиях. Жизнь прекрасна. Доминик Ховард чувствует себя крайне довольным. Уткнувшись носом в темные волосы, он тихо вдыхает, целуя мягкую кожу шеи. Говорит «доброе утро». Потом спрашивает, что приготовить на завтрак. Вафли? Тосты? Яичницу? Просят блинчиков. Поэтому он потягивается, зевает, почесывает рукой живот и вдруг чувствует, как длинные пальцы обхватывают его запястье и тянут к себе прежде, чем он успевает встать. Его тут же целуют, нежно касаются, после чего улыбаются и шепчут всякие глупости. Доминик говорит, что нужно бы пойти и начать готовить блинчики, иначе они ничего не успеют. Он надевает футболку из-за жуткого холода в его — их — доме и сбегает вниз по лестнице. Поставить чайник. Достать чашку. Яйца, сахар, вода, молоко. Перемешать. Взять сковороду. Включить плиту. Именно в этот момент к нему подходят сзади и крепко обнимают за талию — Дом слегка отклоняется назад, улыбаясь. — Беллами, ты мешаешь, — мягко говорит Доминик. Его тут же поправляют: — Вообще-то, я уже Ховард. — Из головы вылетело. — Мы женаты уже год. Доминик выливает тесто на сковороду, наблюдая за тем, как оно пузырится и растекается. — Я просто привык называть тебя Беллами. В конце концов, руки покидают его талию, и раздаются шаги — ноги соприкасаются с кафельной плиткой на полу. Телефон начинает разрываться ритмом стаккато в ту же секунду. — Блины уже готовы, так что поторопись, — кричит вслед Доминик. — Наверное, номером ошиблись. — Так рано? Справедливое замечание. Блины оказались готовы к тому времени, как разговор закончился, поэтому они садятся за барную стойку (потому что какая уважающая себя домохозяйка купила бы новый дом, не установив в нем барную стойку?) и начинают завтракать. Доминик спрашивает, кто звонил. — Мама. Оу. Теща. Доминик ест блинчик, чтобы не пришлось разговаривать. — Она спрашивала о тебе. Я рассказала о твоей новой работе. — Пауза. — Хотя, она все же звонила не просто так. Она никогда не звонит просто так, думает Доминик. — И зачем же она звонила? — вместо этого спрашивает он, надкусывая блин. — У брата проблемы с полицией. Он был на вечеринке, а на вечеринке была травка, и их накрыли. — Оу. — Доминик смотрит на оставшийся кусочек блинчика. Он сохранил его на случай, если опять захочет помолчать. — Что случилось? — Ну, я точно не знаю. Его ни в чем не обвиняют. Но у мамы нервы на пределе. Она хочет, чтобы он ушел из дома. Считает его позором всей семьи. Доминик доедает свой блин, потому что он не хочет говорить о нравах своей тещи. Она одна из тех ярых протестантов, знаете (Доминик так объясняет своим друзьями в пабе, когда они спрашивают), — которые ненавидят всё вокруг, если только это не создано Иисусом. Она придерживается мысли о том, что если не будет жить как персонаж из Библии, то дьявол выскочит из-под земли и затащит ее прямиком в ад. И Доминик нисколько не удивлен, что парнишка сошел с правильного пути; на самом деле, он больше удивлен, как они все с него еще не сошли. — Он учится в университете с сентября, но хочет бросить. Мама этого не потерпит. До сих пор думает, что он может измениться. Доминик так не считает, но все равно кивает. И вдруг хочет, чтобы перед его носом появилась еще одна тарелка с блинами. — Она спрашивала, может ли он у нас погостить, пока не разберется со своими проблемами. — Не может, — отвечает Доминик. — Мы не можем позволить ребенку остаться здесь. — Он не ребенок, Дом. Ему через пару месяцев исполнится двадцать. — Ага. А еще он курит травку, судя по той вечеринке. Он был задержан я-даже-не-знаю-сколько раз. — Доминик держит паузу, после чего продолжает: — Мы даже не сможем думать об усыновлении, если он будет жить с нами. — Мой брат не помешает нам стать родителями, Дом. Мой брат. Будто он забыл, как зовут парня. Будто ему нет дела до ее родственников. Вообще-то, есть. И он помнит его имя, хотя уверен, что они никогда не встречались. Его зовут Люк. Кажется. — Он не останется с нами, — говорит Доминик. — Он мой брат. — Но не мой. — Он твой шурин, Дом. — Боже, я… — Не упоминай имя Господа всуе. Это становится последней каплей. Доминик берет их тарелки (на одной из которых все еще лежит блинчик, но он просто выкидывает его в мусорное ведро) и бросает в раковину. — В моем доме не будет жить гребанный девятнадцатилетний наркоман, — отвечает он, повысив голос, но все же не кричит. — Это не твой дом! Этот дом — наш. Мы должны решать и делать все вместе. — Хорошо. Давай рассуждать, следуя этой логике. Он не наш брат, а твой. Мы не должны думать о нем вместе. Она резко встает из-за барной стойки — и теперь Доминик думает о том, что этот чертов предмет мебели абсолютно бесполезен, и что нужно было поесть за обеденным столом, находящимся в той же комнате, — но, дойдя до двери, останавливается. — Можешь спорить сколько угодно, — говорит Мэгги, его жена, — но это пустая трата времени и сил. Я уже согласилась. Мэттью приезжает в пятницу. *** Мэгги не разговаривает с ним после ссоры. Доминик не понимает, что она ушла, пока не слышит звук захлопывающейся двери, и где-то в низу живота формируется страх — он боится, что она просто забрала свои вещи и уехала. Но потом Дом проверяет время — на часах почти десять, а это значит, что Мэггс, скорее всего, пошла в церковь. Фьюдж злобно смотрит на него из своей корзинки, и когда Доминик похлопывает по дивану, ожидая, что она запрыгнет, он ничуть не удивляется тому, что она тихо мяукает и кладет голову обратно на лапы. Ей всегда больше нравилась Мэгги. И вообще, какого черта они решили завести кошку? Глупое существо. На кофейном столике лежит куча бумаг, на которую Доминик старается не обращать внимания, но не может. Он наклоняется, берет их и листает страницу за страницей, читая о том, как лучше и быстрее усыновить ребенка. Дело не в том, что Мэгги не может иметь детей. Их не может иметь Доминик. И у него всегда было такое ощущение, словно она ненавидит его за то, что он бесплоден. Они перепробовали все. Месяц за месяцем. А потом пошли на прием к доктору, который усадил их и прямолинейно заявил, что Мэгги может забеременеть, но Доминик, увы, никогда не сможет стать отцом. В тот день они долго целовались и обнимались, пытаясь смириться с этой новостью, но позже, ночью, Мэгги плакала, пока не заснула. Они по-прежнему занимаются сексом, но сейчас реже, чем обычно. Мэгги не такая набожная, как его теща. Она не говорит о том, что секс создан исключительно для продолжения рода — просто редко бывает в настроении и всегда оправдывается: уже очень поздно, я слишком устала, у меня болит спина, сегодня был долгий день. Список можно продолжать бесконечно. — Фьюдж, — зовет Доминик, и кошка приподнимает голову, пару раз моргнув, — есть хочешь? Она поднимается и бежит в направлении Доминика, носом трется об его лодыжку, слабо виляя хвостом. Затем запрыгивает к нему на колени, задевая лапами ногу. Доминик легонько гладит ее по голове — кошка тут же отвечает, впиваясь острыми когтями в его бедро. — Твою мать! — кричит он от боли, скидывая животное на пол как можно быстрее. — Ты и впрямь любишь только свою мамочку, не так ли, чертова дворняжка? — Дом одаривает кошку, которая начинает злобно шипеть, испепеляющим взглядом, и бубнит «думаю, ты не голодна». Фьюдж мгновенно перебегает в сторону своей корзинки, по пути закручивая хвост спиралью. *** Мэгги приходит домой в полдень. Доминик решает сесть за обеденный стол (и сейчас, смотря на барную стойку, он всерьез задумывается о том, чтобы ее снести) и продолжить читать бумаги об усыновлении. Он говорит ей, что у него было время подумать. Она не слушает его — вешает пальто, кидает ключи в миску и только хочет подняться наверх, как Доминик перехватывает ее в коридоре. Он опять говорит ей о том, что у него было время подумать. И он не в восторге от того, что с ними будет жить этот парнишка (хоть убейте, Доминик не может вспомнить его имени), но — тут он притягивает жену к себе и целует в лоб — он позволит ему остаться, потому что любит ее. И Доминик на самом деле ее любит, потому что когда Мэгги улыбается своей милой улыбкой и ее рыжевато-карие глаза излучают надежду, он чувствует, как что-то теплое разливается по всему телу, вплоть до кончиков пальцев на ногах. — Я тоже люблю тебя, — отвечает Мэгги. И Доминик Ховард снова доволен жизнью. *** Неделя проходит так же, как и первый год их совместной жизни — слишком быстро и слишком насыщенно, — и вот, в пятницу вечером Мэгги готовит гостевую комнату, а Доминик пытается покормить кошку. Животное по-прежнему его ненавидит, но когда он накладывает немного кошачьего корма в миску, то, на секунду, отпускает ей все грехи. — Дом, ты покормил Фьюджи? — кричит Мэгги с лестницы. Отлично. Теперь у этого существа еще и ласковое прозвище появилось. Доминик отвечает, что да, покормил, и что он не настолько беспомощен. Мэгги спускается вниз, попутно забирая волосы в хвост и заправляя блузку в юбку — так официально, будто они ждут в гости члена королевской семьи. Но Доминик совсем не против, потому что выглядит она замечательно: ему нравится, как выбившиеся из прически каштановые пряди свободно лежат на плечах, как юбка-карандаш облегает стройные ноги, как блузка подчеркивает тонкую талию. И Мэгги он говорит то же самое — как она великолепно выглядит и какая она красивая. И она улыбается, закусывая нижнюю губу, смотрит на него из-под опущенных ресниц, а Доминик чувствует привычную тяжесть в паху, от которой был бы не прочь избавиться. Но сейчас было не подходящее время, поэтому он притягивает ее к себе, обнимая за талию, и целует в мягкие розовые губы. — Отлично. Как раз то, что я хотел увидеть после трехчасовой поездки на машине. Они отрываются друг от друга, заглянув в пространство коридора рядом с кухней и заметив худого — очень худого, невероятно худого, просто тощего парня, который стоял там, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Бледное лицо, спутавшиеся и черные, как смоль, волосы, и взгляд голубых глаз, устремившийся на парочку. — Кстати, раз уж мы заговорили о трехчасовых поездках на машине, — беспечно продолжает подросток, — ничего, если я закурю? Мама не разрешала, а я сейчас задохнусь, если не выкурю сигарету. — Хорошо, — начинает Мэгги, — только… — Спасибо, Мэггс, — парень проходит дальше по комнате, шаря одной рукой в кармане, другую же закидывая на плечо сестры. Целует ее в щеку. — Люблю тебя. Он переводит взгляд на Доминика, и последний удивляется тому, как брат с сестрой не похожи друг на друга. Мэгги — теплая и мягкая, когда Доминик думает о ней, он представляет уютные ночи у камина, шерстяные свитера, и все вокруг становится прекрасным. Но Мэттью (Доминик почти уверен в том, что именно так зовут парнишку) — другой. Черты его лица острые, резкие, он сам будто состоит из одних лишь прямых линий. Его кожа бледная, почти прозрачная, глаза — голубые, холодные, постоянно что-то анализирующие и не останавливающиеся ни на секунду, его волосы черные, словно полуночное небо где-нибудь за городом; Доминику он кажется пустым, жестким и бездушным. Дом протягивает руку, и Мэттью ее пожимает — длинные холодные пальцы касаются теплой ладони. У Мэгги тоже длинные пальцы, но у Мэттью они мозолистые, грубые, с ногтями, сгрызанными под корень; парень пожимает руку сильнее, чем Доминик предполагал. — Приятно познакомиться, — говорит Доминик, чтобы быть вежливым. Мэттью долго не отвечает, но все еще держит Доминика за руку, будто показывая свою власть. — Немного слабоват, — говорит он Мэгги через плечо. — Я на улицу. Не хочу, чтобы сработала пожарная сигнализация. *** Ужин проходит отвратительно. Доминик чувствует, что не сможет его спасти, поэтому отрезает себе кусочек ягненка (в нем почти нет мяса, очень много жира и он слишком жесткий, чтобы им наслаждаться), пока Мэгги безуспешно пытается начать разговор за разговором. — Ну, как в университете дела? — Хреново. Несколькими минутами позже, Мэгги делает еще одну попытку. — Как мама с папой? — Нормально. Доминик делает глоток воды. — Встречаешься с кем-нибудь? — спрашивает Мэгги. — Нет. — Что же случилось с Ларой? — Надоела. Она была скучной. Мэгги вздыхает, и Доминик понимает, что она начинает раздражаться.  — Ты когда-нибудь перестанешь быть чертовым упрямцем, Мэтт? Я не видела тебя уже больше года, а ты мне совсем ничего не рассказываешь. Мэттью вздыхает и с намеренной непочтительностью бросает на стол свои нож и вилку. — Я ответил на все твои вопросы. Чего тебе еще надо? — Просто… — Мэггс снова вздыхает. — Что у тебя новенького произошло? — вопрос выходит слегка натянутым. — Я сделал еще одну татушку, — отвечает Мэттью спустя какое-то время. Он зацепляет пальцем воротник своего свитера и оттягивает вниз. На его ключице, резко контрастируя с молочно-белой кожей, черным вытатуирована стая летящих птиц. — И сколько их сейчас? — спрашивает Мэгги с легкой гримасой на лице. Она ненавидит татуировки. — Четыре, включая эту, — Мэттью снова берет в руки вилку и нож, теперь смотря на Доминика. — У тебя есть татуировки? — Нет. — Так и думал, — Мэттью продолжает есть — отрезает кусочек морковки и тщательно его разжевывает. Доминик спрашивает, что всё это значит, делая вид, что не замечает предупреждающего взгляда Мэгги. — Ничего, — отвечает парень. — Ты просто не похож на человека, у которого была бы татуировка, вот и всё. К тому же, тебе вроде тридцать или… — Двадцать семь. — Прости, — извинения Мэттью звучат совсем не искренне. — Двадцать семь. — Что, значит, я уже отгулял своё? — Доминик пытается шутить, но ему совсем не весело. Мэттью не отвечает. Вместо этого, он поворачивается к сестре, убирая с лица прядь волос: — Я наелся, — говорит он, несмотря на то, что еда на тарелке осталась почти нетронутой. — Пойду покурю. И он уходит, вот так просто. Мэгги смотрит на Доминика своими миндалевидными глазами, и на секунду он боится, что она примет сторону брата. Но потом она вздыхает и распускает волосы, которые тут же мягко спадают ей на плечи. — Прости, — говорит она, своей рукой дотрагиваясь до руки Доминика. — Иногда Мэттью просто невыносим, — Мэгги делает паузу, пытаясь подобрать слова. — Думаю, он просто испытывает твое терпение. Но он ведь всего лишь ребенок, Дом. Не обращай на него внимания. Просто не обращай на него внимания.