homewrecker

Этой ночью Мэгги ложится спать на час позже Доминика. Она помогала Мэттью разобрать вещи и устроиться в его комнате, и Доминик уже почти спит, когда она неслышно заходит в их спальню и медленно снимает с себя одежду по пути. Когда она заползает в постель к Доминику, на ней уже надета шелковая сорочка, длиной до середины бедра. Она целует его плечо и укладывает голову у него на груди, мягко вздыхая. — Я беспокоюсь за него, Дом, — шепчет Мэгги. Доминик спрашивает, почему. — Я боюсь, что он разрушит свою жизнь, только чтобы доказать, что он может делать все, что захочет. — Он повзрослеет. Он всего лишь ребенок, — говорит Доминик, пропуская пальцы сквозь ее волосы. — Ему почти двадцать, — отвечает Мэггс, нахмурившись. — И то, что он делает сейчас, может повлиять на его будущее, вне зависимости от того, повзрослеет он или нет. — Я думаю, — мягко говорит Доминик, гладя жену по голове, — ты должна перестать волноваться за него. Мэгги отвечает не сразу. — Но если я не буду волноваться за него, то никто не будет. И пока Мэгги засыпает, Доминик сочувствует своему шурину и гордится собой. *** Утро понедельника, и Доминик снова сидит за рабочим столом и стучит по клавиатуре. Мигрень отдает пульсирующей болью в правый висок; он принял пару таблеток ибупрофена несколько минут назад, и хотя Дом знает, что должно пройти время, прежде чем они начнут действовать, он больше не может терпеть. Он организовывает несколько встреч. Отправляет пару электронных писем. Время от времени он будет посматривать на фотографию Мэгги в свадебном платье, которая стоит в рамке у него на столе, и будет улыбаться. Во время обеда он звонит ей на мобильный. Мэгги говорит, что помогает сегодня в библиотеке. И еще, если ему будет не сложно, не мог бы он позвонить домой и проверить: как там Мэттью? Сейчас она чем-то занята. Она любит его. Он любит ее. Доминик набирает домашний номер, и так долго слушает гудки в трубке, что собирается закончить звонок, но вдруг слышит «алло». — Это Доминик. Все в порядке? — В доме нет ни черта поесть. — В холодильнике лежат остатки вчерашнего ужина, — Доминик потирает лоб, жуя при этом свой обед. — Да? — Мэттью издает какие-то непонятные звуки, затем Доминик слышит шаги и звук открывающейся двери. — А, точно. — Ты не слишком-то этому рад. — Можешь считать меня придирчивым, но вчерашний ужин был, мягко говоря, не шедевром изысканной кухни. И я не особо люблю разогревать еду в микроволновке. Доминик удивлен, что Мэттью знает что-то об изысканной кухне, но не говорит этого вслух. — Если разогреешь, она будет казаться вкуснее, чем вчера, — говорит он и опять удивляется, когда слышит смех Мэттью — Окей, я попробую, — отвечает он. Пауза затягивается, и Доминик уже хочет попрощаться, когда Мэттью снова начинает говорить. — Сестренка сказала тебе проверить меня? — спрашивает он, тон его голоса повседневный и легкий, но все же ощущается его раздражение тем, что Мэгги считает, будто он не сможет позаботиться о себе сам. Доминик собирается сказать «да». Но потом думает, что если показать Мэттью, что он искренне заинтересован в его благополучии, их последующие разговоры будут меньше похожи на тот, что был вчера за ужином, и больше похожи на тот, что происходит сейчас. — Нет, — отвечает Дом. — Я просто думал, спрошу, как там у тебя дела. — Что ж, не нужно было. Я, блять, не нуждаюсь в том, чтобы меня за ручку держали. Вот дерьмо. — Я не… — Все по-прежнему обращаются со мной так, будто я ничего не знаю. Мне постоянно говорят «будь более самостоятельным», при этом цепляясь за меня и не давая стать таким. Я просто… — он разочарованно вздыхает, и пульсирующая боль в его виске совпадает по ритму с сердцебиением. — А вообще, знаешь? Это все, блять, ничего не значит. Мэттью вешает трубку. *** Пробка в час пик выходит слишком долгая и выматывающая, но, в конце концов, Доминик бросает ключи от дома в миску, стоящую в прихожей, и снимает ботинки. Он зовет Мэгги, но не замечает ее ключей, поэтому догадывается, что его дорогой жены все еще нет дома. Он открывает холодильник, вытаскивает банку Рэд Булла из упаковки, открывает ее и делает большой глоток. Затем бросает пиджак на спинку стула, расстегивает верхнюю пуговицу рубашки и ослабляет галстук. Он слышит, как работает телевизор в гостиной, и морщится. Мэттью там и, скорее всего, до сих пор злится. Доминик уже думает о том, чтобы подняться наверх, в свою комнату, но потом чуть ли не смеется над собой. Мэттью девятнадцать. Что, черт возьми, он может ему сделать? Поэтому Доминик открывает дверь гостиной. На экране идет мультфильм, но не похоже, что Мэттью его смотрит. На его коленях лежит блокнот, а карандаш издает приятный царапающий звук, соприкасаясь с бумагой. Фьюдж лежит около него, свернувшись клубочком, и тихо мурлычет, когда он ногой гладит ее спину. Доминик прочищает горло. — Ты можешь переключить канал, если хочешь, — говорит Мэттью, не отрывая взгляда от блокнота. — И я думаю, ваша кошка хочет есть. — Ее зовут Фьюдж, — говорит Доминик. — Ты ей очень нравишься. Карандаш Мэттью перестает двигаться. Спустя несколько секунд, он поднимает голову и отвечает: — Наверное. Доминик садится в кресло. Он тянется к пульту и начинает перелистывать каналы, краем глаза замечая, как Мэтт снова опустил голову на подушку. — Послушай, Мэттью, мне очень… — Не стоит, — резко прерывает его парень. — Не парься. Телевизор показывает последние мгновения пятичасовых новостей — Доминик пытается слушать, но ему не сильно интересны пропавшие люди, цены на газ или премьер-министр. Он спрашивает Мэттью, что тот рисует, и в тот же самый момент Мэттью спрашивает, где он работает. — Сначала ты, — говорит Мэттью, моргнув как сова. — Да ничего интересного — Доминик пожимает плечами. — Просто работа в офисе. Твоя очередь. — Просто картина, — губы Мэттью расплываются в ухмылке. Доминик закатывает глаза и спрашивает, можно ли ему посмотреть. Мэттью говорит, что нет. Он опускает голову обратно на подушку, левой рукой потирая лоб, правой же скользя по странице блокнота. Доминик устраивается в кресле поудобнее, убирая ноги под себя и смотрит, как каменнолицые журналисты рассуждают о спаде в экономике. Он слышит, как Мэттью шепчет что-то, поэтому оглядывается и видит, как Фьюдж устроилась у парня на животе. — Ты чертовски настойчива, не так ли? Маленькая засранка. — Ты ей действительно нравишься, — говорит Доминик. Мэттью поднимает голову — взгляд словно у оленя, завидевшего фары автомобиля. — А? — Фьюдж. Она тебя любит. Она только познакомилась с тобой, и ты ей уже нравишься. Меня она ненавидит. — Может, ты просто воняешь, — отвечает Мэттью и улыбается. — От тебя точно исходит какой-то определенный аромат. — Он делает паузу, нахмурившись. — Черт, который час? — Без четверти шесть. — Блять. Мэттью бережно берет кошку и кладет ее на диван, закрывает блокнот и кидает его на журнальный столик. Он натягивает джемпер через голову, взлохмачивая волосы, затем втискивается в пару конверсов, которые выглядят старше его самого. — И куда ты направился, позволь узнать? — спрашивает Доминик, подняв бровь. — Выпить чего-нибудь, — отвечает Мэттью. Доминик говорит ему, что он никуда не идет. — Отъебись, — Мэттью даже имел наглость посмеяться. — Ты же не серьезно, да? — Вообще-то, очень даже серьезно. Мэгги и я должны приглядывать за тобой. Мы не сможем этого делать, если ты будешь проводить ночи в обезьянниках после драки в каком-нибудь пабе. — Блять, ну ты и зануда, — вздыхает Мэттью, и Доминик на мгновение начинает беспокоиться об их дальнейшей перебранке. Но, к его облегчению, парень снова ложится на софу и позволяет Фьюдж расположиться у себя на коленях. — Ненавижу все это. Я хочу домой. Доминик говорит ему, чтобы он не закатывал истерик. — Я не пятилетка, — сухо заявляет ему Мэттью. — Судя по твоему поведению, ты меня обманываешь, — отвечает Доминик. — Смешно слышать такое от тебя. Двадцатисемилетний ведет себя так, словно ему восемьдесят. Они смотрят друг на друга минуту или две, и потом Мэттью встает, крепко прижав к себе Фьюдж. — Я пойду к себе в комнату, — говорит он, забирает свой альбом и уходит. Доминик слышит, как он топает, поднимаясь по лестнице. — И я не буду ужинать! — кричит он сверху. Дверь закрывается с громким хлопком. Доминик вздыхает, потирая лоб. Он знал, что это была плохая идея. *** Мэгги, как и всегда, оказалась голосом разума. Она возвращается через час, до сих пор неся на своих плечах усталость от долгого трудового дня, и все же, у нее хватает времени и сил на то, чтобы уговорить Мэттью спуститься вниз и поесть что-нибудь. Он сидит молча, мрачный и угрюмый, передвигая еду по тарелке, не съев ни кусочка, и Доминик задается вопросом: почему они с Мэгги вообще захотели завести детей, раз подростки такие чертовски сложные? И опять Мэгги пытается заставить его говорить, но на этот раз, брат даже не удосуживает ее своими неизменно односложными ответами. Он сидит и играется с запеканкой, время от времени насаживая на вилку горошину, которую потом жует целую вечность. — Когда ты вернешься в университет? — спрашивает Мэгги, сделав глоток воды. Мэттью пожимает плечом, и от этого движения из-под джемпера становятся видны птицы на его ключице. — Мама сказала, что на следующей неделе. Ты же сейчас на весенних каникулах, да? Он опять пожимает плечом. Мэгги вздыхает. На ее лице сейчас выражение, с которым Доминик знаком не понаслышке: он практически чувствует напряжение с ее стороны, практически слышит, как скрипят ее зубы. — Да что с тобой такое? Мэттью моргает, прежде чем посмотреть Мэгги в глаза. — Я не голоден, — говорит он, после недолгого молчания. — Я пойду спать. Он выходит из-за стола, отодвигая стул с противным скрежетом. Его шагов почти неслышно, когда он поднимается по лестнице. Спустя несколько минут Фьюдж выползает из своей корзинки, стоящей на кухне, и следует за Мэттью. Мэгги потирает руками лоб, ее губы плотно сжаты. Доминик протягивает руку, и берет ее ладонь в свою. — Спасибо, — бормочет Мэггс. — Он просто… я забыла, каким упрямым он может быть, — она неторопливо доедает остатки обеда, прежде чем начинает убирать со стола. — Не волнуйся, я здесь все приберу, — тут же говорит Доминик, вставая со стула. Он касается ее талии, чувствуя, как ее спина выгибается и упирается в его грудь. У него в руках тарелки, но он ставит их обратно на стол, и обнимает жену за талию, когда та поворачивается к нему лицом. Доминик чувствует вишневый блеск на губах, когда она целует его. Мэгги поднимается на цыпочки, опаляя его жарким дыханием. Ее рука, с длинными пальцами, отличным маникюром и золотом кольце на безымянном пальце крепко обхватывает выпуклость в его штанах, и Доминик тут же стонет в ее приоткрытые губы. Мэгги шикает, прижавшись лбом ко лбу мужа, затем медленно расстегивает пуговицу на его брюках и расстегивает ширинку. — Ты нужна мне, — шепчет Дом, и они держатся за руки, пока, спотыкаясь, поднимаются в спальню. *** — Я люблю тебя, — позже этим вечером, говорит ему Мэгги. Ее волосы веером лежат на подушке, и при слабом свете луны, который проникает сквозь окно, она выглядит просто потрясающе. — Я тоже тебя люблю, — отвечает Доминик, губами касаясь уголков ее рта. Он поднимается на локтях и встает, затем подходит к шкафу и ищет пару чистых боксеров. — Как прошел день? — спрашивает он, забираясь в постель и улыбаясь тому, как она устраивается в его объятиях. — Замечательно. Немного устала, но все же, замечательно, — улыбается Мэгги. — Сегодня приходил тренер из школы Greenfields со своими учениками. Они просто прелесть. Один из них даже нарисовал мой портрет. — Ты будешь прекрасной матерью, — говорит Доминик, чувствуя, как гордость растекается по всему телу. — А ты будешь прекрасным отцом, — отвечает Мэгги. Она задевает его нос своим, зевая. — Спокойной ночи. Он тоже желает ей спокойной ночи, и через несколько минут она засыпает мертвым сном в его объятиях. *** Доминик просыпается в 01:49 от боли в спине и определенного ощущения в мочевом пузыре, поэтому выскальзывает из объятия Мэгги и, осторожно ступая, направляется в ванную комнату. Прикрыв глаза из-за неожиданного яркого света, он доходит до туалета и справляет нужду, пытаясь шуметь как можно меньше, чтобы не разбудить жену. Помыв руки, он замечает свое отражение в зеркале. Слегка прикрытые глаза, взлохмаченные и спутанные волосы, опухшие и покрасневшие губы. Доминик брызгает несколько капель воды на лицо, и тут же жалеет об этом, потому что больше не хочет спать. Дом идет обратно в спальню, когда слышит стон из комнаты Мэттью. Он замирает на месте, и тишина позволяет ему слышать больше. Звук соприкосновения кожи с кожей. Тяжелое дыхание. Тихое хныканье. Где-то в низу живота оседает чувство страха. Он тихо выругивается. Комната парня находится прямо за стеной, и Доминик пытается громче дышать через нос, чтобы приглушить шум. Он спрашивает себя, почему не может просто взять и уйти, но затем мысленно приказывает себе заткнуться. Доминик не может пошевелиться. Он стоит как вкопанный, слушая, как Мэттью решил удовлетворить себя этой ночью. А потом, с чувством отвращения к самому себе, понимает, что именно он слушает — понимает по-настоящему — поэтому, спотыкаясь, возвращается в спальню, и бесшумно закрывает за собой дверь. Дом ложится рядом с Мэгги и переворачивается на бок, ее тепло можно чувствовать даже с другого конца кровати. Доминик слышит протяжный стон из спальни Мэттью, и он не уверен — реальный это звук или же он слышит его у себя в голове. Как ни странно, единственная эмоция, которую Доминик сейчас испытывает — гнев. Не является ли это своего рода проявлением дурных манер — мастурбировать в чужом доме? В чужой кровати? Он не ожидает от парня, конечно, что тот полностью воздержится от этого. Доминик помнит себя в этом возрасте. Но все же. Но все же. Доминик крепко зажмуривается, но его мозг, не отвлекаясь на посторонние образы, вызывает в памяти изображения, подходящие к рою звуков, крутящихся у него в голове. Мэттью, прислонившийся к стене, шевелит губами, говоря слова, которых Доминик не помнит. Мэттью, пальцем поддевающий воротник свитера и показывающий стаю птиц, расположившихся на белой коже. Доминику интересно, есть ли сейчас на нем одежда. А потом воображение подкидывает ему картинки, которых, — Дом точно был в этом уверен, — он никогда раньше не видел. Кожа Мэттью, блестящая от пота; глаза Мэттью, темные от удовольствия; губы Мэттью, растянувшиеся в улыбке; пальцы Мэттью, плотно обхватывающие его— Черт. Доминик садится, пропуская пальцы сквозь волосы. Он снова встает и идет, не зная, куда, и что он вообще делает, и вдруг обнаруживает себя стоящим у двери в гостевую комнату, слушая, как дрочит брат его жены. Внезапно становится трудно сглатывать. Доминик дышит настолько неглубоко, насколько это вообще возможно. Но все же. Он хочет посмотреть. Он должен посмотреть. Он посмотрит, и после того как увидит, ему станет плевать, а тогда это уже не будет иметь значения. Он уже завтра забудет, что это произошло. Поэтому, Доминик как можно медленнее и тише открывает дверь, всматриваясь в пространство комнаты через крошечную щель. Он видит спину и отчетливо выступающие позвонки. Парень лежит, отвернувшись от двери. Поэтому Доминик открывает ее еще немного и видит выпирающие ребра. Затем он открывает дверь еще немного. И еще. До тех пор, пока не может больше открывать ее, и не находит себя стоящим в дверном проеме, наблюдающим за мастурбацией своего шурина. На его лопатке он замечает цветное пятно: пастельный зеленый смешан с разными оттенками оранжевого, розового, фиолетового и голубого. Еще одна птица. Доминик смотрит на татуировку, следит за тем, как она двигается в такт с плечами Мэттью, и думает, что его ладонь полностью бы закрыла ее. Потом он думает, какова была бы на ощупь его кожа. — Блять, — резко выдыхает Мэттью, его тело внезапно вытягивается в струну от напряжения. Доминик закрывает дверь. *** Иногда у Доминика появляется такое чувство, будто жизнь упорно указывает ему на что-то, но он не может понять, на что, и в такие моменты его поглощает собственное жалкое существование. Он ничего не добился в своей жизни. Ничего значительного, по-крайней мере. Ничего, за что его будут помнить. Он смотрит на Фьюдж, поедающую свой завтрак, и это чувство опять заполняет его. Мэгги делает себе чай. Она о чем-то говорит, но он не может вспомнить, о чем именно. Он слышит слова, которые теряют свое значение где-то у него в голове. Его жизнь кажется такой бессмысленной. Бесполезной. Она посвящена заботам о счетах, выплате ипотеки, кормлению этой гребанной кошки, заботам о счастье и здоровье Мэгги, и уже потом, после всего этого, о себе. Он должен думать о своем теле, о том, что он ест, пьет, делает. Он думает, что именно поэтому Мэттью (и нет, говорит ему мозг, как только он вспоминает имя брата жены, ты не забыл, что видел прошлой ночью) курит, пьет, украшает свою кожу татуировками, и поэтому он пробил дырку в ухе, достаточно большую, для того, чтобы туда поместился мизинец Доминика. Потому что, в конце концов, все это будет не важно. Ничего не будет важно, когда ты умрешь. Это ощущение уходит так же стремительно, как и приходит, и Доминик пытается слушать Мэгги и понять, о чем она говорит.