homewrecker

Последние дни апреля прошли в беспорядочно-размытой суете. Мэгги немного успокоилась, и дом часто пустовал в пугающе удлиняющиеся дни — молчание нарушала только Фьюдж. Странно, но Мэттью тоже почти всегда отсутствовал: он редко появлялся дома, а если и появлялся, то избегал Доминика при каждом удобном случае. Затянувшиеся последствия их спора цеплялись к каждой поверхности, осторожно напоминая, что Мэттью знает, и Доминик пытается не думать о брате своей жены на работе, в машине, сидя перед телевизором в гостиной, но у него не получается. Не получается. Часы на тумбочке размыто освещают лицо Доминика цифрами 1:45, когда он слышит стук в дверь. Мэгги спит, прижавшись к нему всем телом — ее мягкое дыхание щекочет волосы на его затылке. Доминик высвобождается из некрепких объятий жены, когда стук становится громче и яростнее, вытирая лицо ладонями, чтобы проснуться, и, спотыкаясь, спускается по лестнице, после чего босиком плетется по коридору к входной двери, возится с ключами и, открыв ее, сталкивается нос к носу с пьяным в доску Мэттью, повисшем на высоком мускулистом парне года на три-четыре старше него. Парень виновато улыбается. — Ты ведь Дом, так? — он слегка приподнимает Мэттью, который висит на нем, как тряпичная кукла, и при этом что-то неразборчиво мямлит. Ночной воздух был прохладным и освежающим, и Доминик, стоя в одних трусах и футболке, думает, что нужно было накинуть что-то потеплее. Он кивает. — Прости, что разбудил, просто я сегодня всех развожу по домам, а Мэтт… он, в общем… Прости. Они оба смотрят на подростка, который делает смелый шаг вперед и тут же падает в объятия Доминика. Несмотря на внешнюю легкость, он оказывается довольно тяжелым, и Доминик упорно пытается перевести его через порог и оставить его в более-менее сидячем положении у подножия лестницы, после чего поворачивается лицом к парню. — Спасибо, что довез его в целости и сохранности. — Без проблем. А ты можешь, эмм… — он хмурится, небрежно почесывая лоб, — ну, знаешь, передать ему, чтобы он позвонил мне завтра? — Конечно. Спасибо, что довез его до дома, — во второй раз говорит Доминик и чувствует себя глупо, но парень лишь кивает и уходит в сторону своей машины. Он наблюдает за ним секунду или две, затем запирает дверь и поворачивается лицом к Мэттью, который принялся самостоятельно ползти вверх по лестнице. — Тебе помочь может? — спрашивает Доминик так громко, насколько, он думает, это возможно, чтобы не разбудить Мэгги. — Зависит от того, — сонно отвечает Мэттью, перекатываясь на спину примерно на середине пути и улыбаясь в потолок, — что ты понимаешь под — ик! — помощью. Доминик раздраженно выдыхает. — Ты не можешь спать здесь, — говорит он, решая игнорировать то, что, по его мнению, было неуклюжим намеком. Он начинает подниматься по ступенькам, не обращая внимания на распластанного на них Мэттью, и внезапно что-то задевает его лодыжку, он поскальзывается и падает — из легких разом словно выбивают весь воздух, когда Доминик приземляется животом на острую коленку Мэттью. — А ты неплохо тут выглядишь, — голос Мэттью мягкий и неторопливый, и он пропускает свои тонкие длинные пальцы сквозь волосы Доминика, легко почесывая голову. Он мычит, несильно потягивая светлые пряди на себя, и поднимает колени, обхватывая ими тело Доминика, и все, что Доминик может чувствовать, это запах сигарет и алкоголя, и он приподнимается, чтобы встать, но в итоге оказывается лицом к лицу с Мэттью, и они просто лежат на лестнице, глядя друг на друга — голубые глаза Мэттью окутаны туманной дымкой. Парнишка открывает рот, чтобы что-то сказать, но икает прежде, чем успевает произнести хотя бы слово, и губы Доминика расплываются в улыбке, которую он немедленно пытается скрыть, потому что мозг, управляющий мышцами его лица, громко и беззастенчиво сообщает ему о том, что это было не совсем уместно. Он выпутывается из клубка тонких конечностей и протягивает руку Мэттью, который смотрит на нее злобно, словно не зная предназначения этого жеста. Тем не менее, в конце концов его длинные, похожие на когти зверя пальцы понимают преимущество, и Мэттью поднимается на ноги, бормоча несвязанный друг с другом поток слов и поднимаясь наверх. Доминик идет за ним, удерживая парня за плечи, чтобы тот не свалился, и направляет его в гостевую комнату (странно, что он до сих пор называет эту комнату «гостевой», ведь Мэттью прожил здесь уже достаточно долго, чтобы он мог считать ее его комнатой). Доминик не был в ней с тех пор, как приехал Мэттью, но после того, как он заходит с ним внутрь, чтобы убедиться, что Мэттью не споткнется о что-либо и не потеряет сознание прежде, чем доберется до кровати, он чуть ли не в голос смеется от состояния комнаты. Одежда — джемпера, джинсы, редкие футболки — была разбросана по всем возможным поверхностям. Несколько нестабильных башен из книг по истории искусств покачивались на самом верху комода и тумбочки. На торшере в углу комнаты валялся одинокий носок. — Добро пожаловать в мою скромную обитель, — нечленораздельно произносит Мэттью, раскидывая руки в сторону, глупая улыбка на его лице становится еще шире. — Прости за бардак. — Это очень трудно сделать, — находит Доминик, но позволяет себе улыбнуться. — Давай, ложись в постель, чтобы не вырубиться на полу. — Мм, окей, — серьезно кивает Мэттью, поворачиваясь лицом к окну, и — это кажется глупым (до чертиков идиотским), когда Доминик смотрит на него в ответ, но, правда, все происходит так быстро — роняет свою куртку на пол, следом туда же отправляется и футболка, и Доминик вновь сталкивается с широким бледным холстом, коим была спина Мэттью, украшенным птицей на левой лопатке. Он плюхается на живот и отрубается почти мгновенно. Доминик держит ладонь на одеяле, уже было собираясь накрыть лежащего ничком Мэттью, но вдруг передумывает. Мэгги все еще спит, когда он прокрадывается в их спальню. Она перевернулась на спину — ее белая майка задралась до груди, рука лежала на животе, — и вдруг Доминик вспомнил тот день в женской консультации. Она в восторге. Нет другого слова, чтобы описать ее состояние. Она улыбается и смеется и у нее нет времени на то, чтобы переживать трагедию, потому что она словно светится, и он видит это. Он может чувствовать ее тепло, он видит, как она счастлива и довольна быть тем, кем она являлась, и это сказывается и на нем тоже. Он находит себя поющим в душе и спящим по двенадцать часов в сутки, и он клянется, что они никогда не были так сильны. Он держит ее за руку, когда медсестра выдавливает гель на ее живот, и она крепко сжимает его ладонь, и они оба смотрят на экран, и Доминик чувствует биение сердца во всех своих конечностях. Мэгги разглядывает белые и черные пятна на экране, поэтому она этого не видит, но видит он. Доминик видит, как улыбка исчезает с лица медсестры, видит, как она отстраняется, как она уходит. — Извините, я на минуту. Она приводит в палату доктора — он старый, седеющий и хмурый, и он говорит: — Мне так жаль, миссис Ховард. Подобное случается чаще, чем вы можете себе представить. Она молчит всю дорогу домой, молчит во время ужина, молчит, пока читает книгу, и молчит, когда выключает свет. И только когда она думает, что он спит, она начинает плакать. *** — В холодильнике осталось немного супа, и тебе нужно позвонить миссис Миллер, чтобы она присматривала за Фьюджи днем, и я убедилась, что ей хватит корма на несколько недель, но тебе потом все равно, очевидно, нужно будет купить еще и— я не могу нигде найти солнцезащитный крем—Дом, ты меня вообще слушаешь? Доминик сжимает плечи Мэгги, целует ее в лоб и говорит: — Все будет в порядке. Она уезжает сегодня. Ее не будет два месяца, и она уезжает сегодня. Он отвозит ее в аэропорт и помогает донести сумки, и прежде, чем она проходит рамку, Доминик притягивает Мэгги к себе, и целует так крепко, и она держится за этот поцелуй так, словно боится отпустить, хотя бы на секунду. Он смотрит, как она уходит от него прочь, в животе скапливается сильное желание, и Доминик почти меняет свое решение, почти кричит ей «вернись», топая ногой, как раздраженный ребенок, но вдруг она покидает поле его зрения, и он стоит посередине коридора на ковре до тех пор, пока бизнесмен с портфелем не влетает в его плечо, поскальзываясь на ковре, и не обливается кофе. Доминик едет домой, разрываясь между двумя ощущениями: чувством жалкого одиночества и парящим, почти болезненным чувством, осевшим в низу живота, из-за которого ты понимаешь, что сейчас ты можешь делать все, что тебе, блять, вздумается, и твоя великолепная, милая и доверчивая жена ничего об этом не узнает. Он возвращается домой и открывает дверь — Мэттью стоит у стены, сложив руки на груди, и он криво улыбается, когда говорит: — Наконец-то мы одни. И возможно потому, что одна половина его тела задыхается от понимания того, что Мэгги не будет несколько месяцев, а второй, вроде как, плевать, Доминик позволяет себе улыбнуться.