homewrecker

Доминик ждет, пока закипит чайник, когда Мэгги заходит на кухню, шаркая ногами по полу и держа в одной руке пачку непрочитанных писем, а в другой — спелое красное яблоко. Она садится за барную стойку и начинает методично открывать их, хвост на ее голове качается из стороны в сторону, когда она делает паузу, чтобы откусить фрукт. — Есть что-нибудь интересное? — спрашивает Доминик, придвигая к ней кружку с кофе, и наклоняется над столешницей, чтобы поцеловать ее волосы. — Счета, документы по кредиту… о, смотри-ка, открытка от Кайлы. Надеюсь, вы хорошо проводите время в солнечной старушке-Англии. Как мило, — Мэгс задумчиво жует яблоко. — Интересно, когда они возвращаются. Доминик пытается вспомнить, кто такая Кайла, когда Мэгги достает из кипы бумаг белый конверт, выглядящий слишком официально. Она открывает его, покусывая яблоко, и достает из него письмо, читая текст, нахмурив брови. — Что там? — спрашивает Доминик. Она передает ему письмо — бумага скользит по поверхности стойки, — делает глоток своего кофе и шепчет: — Это из VSO. Уважаемая миссис Ховард, Поздравляем Вас! После тщательного рассмотрения многих кандидатур мы, представители «Организации волонтеров за рубежом», решили предоставить Вам должность педагога начальных классов в Гане. В Западной Африке Гана считается «островом мира и стабильности». С 2000 года в стране наблюдается период экономической стабильности и устойчивый прогресс в достижении Целей Тысячелетия. В дополнение к тому, что в Гане сохраняется один из самых высоких показателей по сокращению бедности в африканских странах, значительно повысилось качество начального образования, но предстоит еще много работы. Работая педагогом в нескольких школах в районе Бонго, Вы будете развивать и запускать программы по подготовке студентов педагогических колледжей, а также продвигать различные методики обучения детей. Гана расположена на севере Гвинейского залива, граничит с Кот-д’Ивуаром, Буркина Фасо и Того. Это земля равнин и низких плато, покрытая тропическими лесами на западе и имеющая великолепное озеро Вольта на востоке. Вы будете жить в Туму, столице Восточной Сиссалы. Город находится в зоне саванны, в нем проживает 10 000 человек. Там есть три банка и рынок, где Вы сможете купить еду и другие предметы первой необходимости. Вы будете жить в трехкомнатной квартире, оснащенной всем необходимым, примерно в километре от колледжа. Мы обеспечим Вашу полную финансовую, социальную и профессиональную поддержку. Мы проведем обширный тренинг перед Вашим размещением, а наш финансовый пакет включает в себя разрешение на жилье, его оплата, билет на обратный рейс, страховка и многое другое. Что касается тренинга, мы предусматриваем, что перед тем, как провести в Гане целый год, Вы проживете два месяца в Туму, чтобы лучше подготовиться к здешним условиям. Все расходы по этому подготовительному периоду мы берем на себя. Пожалуйста, обдумайте наше предложение. Если Вы решите присоединиться к нам, то заполните приложенную к письму форму и отправьте ее обратно как можно скорее. Спасибо за Ваше резюме, надеемся на скорейший ответ! Сара Каннингем, Координатор персонала «Организации волонтеров за рубежом». Доминик смотрит на жену, затем вновь опускает глаза на письмо. Мэгги закусывает нижнюю губу, ее взгляд мечется по кухне. — Я не могу ехать. Это глупо. Мы же собираемся усыновить ребенка и… — она зарывается пальцами в волосы, стягивая резинку с хвоста. — Я не могу просто… Пока Мэттью здесь, я не могу уехать. Это непрактично. Доминик рассеянно кивает, вновь скользя взглядом по бумаге. — Непрактично, да. Из-за усыновления и Мэттью. — Я подала прошение раньше, чем узнала о приезде брата — иначе я бы даже думать об этом не стала. Конечно, для начальства детского дома наше заявление будет выглядеть куда лучше с этой работой. Знаешь, я недавно разговаривала с Рэйчел — ее сестра уже год не может сдвинуться с мертвой точки. Они уже почти взяли маленькую девочку, но вдруг ее тетка подала документы на опеку. Это какой-то кошмар, Дом. Мы не можем просто написать в письме «Здравствуйте, а можно нам ребенка, пожалуйста?» и ждать, что на следующий день к нам в дверь постучатся. Тебе нужно предоставить чеки, справки… — ее голос повышается с каждым словом, и Доминик понимает, что Мэгги может заплакать в любой момент, поэтому он обходит барную стойку и обнимает жену, затем чувствуя, как она обмякает в его руках. — Это так трудно, — бормочет Мэгги в его грудь. — Я всего лишь хочу стать мамой. Почему это так сложно? Доминик ощущает знакомое чувство вины, проходящее дрожью вдоль его позвоночника и вскоре проникающее в каждую клетку его тела. Это он виноват в том, что все так сложно, если бы он не был бесплоден— — Это непрактично, — вновь замечает Мэгги. Она говорит о работе в Гане. — Я не могу. Не пока Мэттью здесь. — Не пока Мэттью здесь, — тупо повторяет Доминик, и чувство вины оседает в низу живота, когда его жена начинает плакать. *** Это первый настоящий весенний день, с теплым ветром и легким воздухом, когда с улицы доносятся запахи скошенной травы и барбекю. Доминик сидит возле открытых дверей патио, печатая отчет, исправляя ошибки в таблицах и удивляясь тому, что попытка избежать специальности экономиста все равно привела его к работе, связанной исключительно с деньгами и цифрами. Он откидывается на спинку стула, отдаленно глядя на монитор, будто от этого у него будет меньше болеть голова. Что-то мягкое и шелковистое касается его голени: Доминик заглядывает под стол и видит Фьюдж, обвившуюся вокруг его ноги — ее хвост задевает его колено. Доминик прищуривается, глядя на кошку. — Чего тебе надо? — говорит он. Она тихо и подозрительно любезно мурлычет в ответ. — Что ты задумала, м? Мелкая дворняжка. — Это грубо, — замечает голос: Мэттью сидит на начавшей гнить старой деревянной скамье в патио. Доминик собирается выкинуть ее с того момента, как они с Мэгс заехали в этот дом. Между пальцами Мэттью виднеется зажженная сигарета. — Может она тебя не любит, потому что ты постоянно называешь ее дворняжкой? — Это прозвище. — Нет, прозвище это «милашка» или «моя прелесть» или «дорогуша». Надеюсь, ты Мэгс «дворняжкой» не называешь, — он затягивается сигаретой, щурясь в небо. — Хороший денек. — Да, и правда хороший. — Эй, как считаешь — есть ли разница между прозвищем для домашнего животного и тем, как ты называешь своего партнера во время секса? То есть, если ты называешь свою жену «милочка», пока готовишь ужин, будет ли странно называть ее так, когда вы трахаетесь? Доминик смеется — отчасти из-за абсурдности вопроса, отчасти из-за равнодушного тона Мэттью, которым он его задает. — Эм… — он хмурится, абсолютно не зная, как ответить. — А что делать, если у тебя есть конкретное типа прозвище для нее, пока вы в постели? Например, ты во время секса постоянно называешь жену, не знаю, дорогушей, будет ли стремно называть ее так в присутствии родителей? Или только тебе будет стремно? Мне кажется, это все равно, что ругнуться только на понятном тебе языке. Или подрочить кому-нибудь под столом. Доминик глядит в пустоту между своим ноутбуком, который в течение прошедшего часа превратился в устройство, отравляющее его существование, и Мэттью, пускающего кольца дыма в весенний ветер. Он вновь смеется, качая головой, и закрывает ноутбук, разворачиваясь лицом к Мэттью. — Твой мозг — очень распутное место, — говорит он, проводя пальцем по капелькам воды на своем стакане и делая глоток. — Приму это в качестве комплимента, — Мэттью сгибает ногу в колене и притягивает ее к груди, укладывая на колено подбородок, и стряхивает пепел с сигареты, после вдавливая окурок в гниющую древесину скамейки. — Эта штуковина пиздецки неудобная. — Да, эта скамейка уже почти год находится в списке «выбросить немедленно». Удивительно, как она не рухнула под твоим весом. Из-под стола показывается мордочка Фьюдж, которой, судя по всему, наскучила нога Доминика. Она выскакивает в открытые двери патио и прыгает на скамью рядом с Мэттью, прижимаясь головой к его бедру. — А что с Мэгс такое творится? — спрашивает Мэттью, почесывая руку. Сегодня на нем выцветшая серая футболка с логотипом какой-то неизвестной группы на груди, и когда он поднимает правую руку, чтобы почесать затылок, Доминик может видеть нечеткие черные следы под его подмышкой. Еще одна татуировка. Доминик прищуривается, но не хочет быть пойманным в разглядывании, поэтому он слегка подвигается на стуле и говорит: — Сегодня она получила письмо о возможной работе учителем в Гане, но не знает, стоит ли соглашаться из-за всех этих заморочек с усыновлением. — Оу, — Мэттью надувает губы, — но… я не сильно в курсе про ваши «заморочки с усыновлением», — его тонкие пальцы делают кавычки в воздухе, — но не будет ли эта работа офигенным таким плюсом в ее документах для детского дома? — Да, будет, — отвечает Доминик. — Но все равно, это ей решать. Мэттью громко выдыхает. — Она всегда была такой. Боялась использовать один шанс, если он дурно повлияет на другой. У нее в голове всегда составлен план, от которого она не хочет откланяться. Очевидно, она решила, что хочет как можно скорее разобраться с усыновлением, а эта работа в Гане стоит на ее пути. Хотя, ей бы она пошла на пользу. Как долго она будет там? — Два месяца подготовки, потом еще двенадцать на работе. — Тогда понятно, — кивает Мэттью, — это нарушит все ее чертовы планы, — он опускает ногу на землю, приподнимая бедра, чтобы выудить из кармана джинс помятую пачку сигарет. — Будешь? — Нет, спасибо. Я не курю. Губы Мэттью расплылись в усмешке: — Так и думал, что не станешь. — И что это значит? — Доминик поддерживает тон своего голоса легким, незаинтересованным. Он осушает свой стакан. — Ну, просто- — из рук Мэттью падает зажигалка, и раздается грохот, — а, черт, — он наклоняется, чтобы поднять ее, держа сигарету между зубов. Вспыхивает пламя, и Мэттью поджигает кончик сигареты, затягиваясь. — Просто — без обид, ладно? — ты прямо-таки излучаешь эту ауру примерного мальчика. Скучновато. — Скучновато? — со смешком переспрашивает Доминик. — Если бы ты- — О, господи, ты собираешься нести всю эту чушь, да? В которой ты говоришь «о-хо-хо, Мэттью, если бы ты только знал меня в твоем возрасте», а после ехидно потирал бы свой нос, как бы говоря, что ты был там-то, делал то-то, отсидел пару суток в обезьяннике. Но этого не было. Ты ведь никогда не делал ничего неправильного, да, Дом? — А что в этом плохого? Вполне реально веселиться без того, чтобы попасть за решетку. — Я сейчас говорю не о нарушении закона, — Мэттью держит сигарету у губ и выдувает дым через ноздри. — Я говорю о том, чтобы делать плохие вещи. Грязные вещи. — Ой, а ты же у нас в этом такой эксперт? — говорит Доминик прежде, чем может себя остановить. Он хочет остановиться, правда, но он уже произнес это вслух, а теперь ему никак не отвертеться, поэтому он продолжает: — Ты со своим дружком. Как там его звали? Лео? — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — прохладно говорит Мэттью. — Я слышал вас в туалете, — отрезает Доминик, его шея краснеет от необъяснимого гнева. — Банальнее некуда, Мэттью. — А подслушивать как ебаный извращенец — это вполне приемлемо? — громко отвечает Мэттью. Фьюдж, услышав крик, цепляется когтями за его ногу, и он встает, игнорируя ее визг, когда кошка уносится прочь. — Ты потом хоть подрочил, вспоминая об этом, м? Вспоминая о том, как меня жестко трахали? Спорим, тебе понравилось, больной ублюдок. — Верь или нет, у меня не встает член при мысли о каком-то стонущем как шлюха мальчонке, которого ебет какой-то парень. — О, — тихо произносит Мэттью, криво улыбаясь, — наша киска показала коготки. Как ты назвал меня, шлюхой? — он холодно смеется, поднимая руки. — Окей, признаю. Я — шлюха. Это был не первый мой трах в туалете. — Ты… — Доминик тоже встает, крепко держа в руке пустой стакан, — ты совершенно невероятен. — А ты совершенно предсказуем. Доминик хочет ответить, но Мэттью уже уходит прочь — за его плечом клубится дым, который ловит ветер и рассеивает в ничто. *** Почти полночь, а лампа на столике Мэгги до сих пор горит. Доминик перекатывается на спину, затем садясь, и потирает глаза ладонями. — Что ты делаешь? — сонно мямлит он. — Мэгги, ложись спать. Она снова перечитывает письмо, кусая ногти и едва слыша мужа. Доминик протягивает руку и забирает у нее письмо. — Я не знаю, что делать, — тихо, почти злобно говорит Мэгги. — Я не могу. Не могу. — Но ты хочешь. — Это… — она вздыхает, — это лучшая возможность, которая у меня когда-либо была. И я не хочу отказываться, чтобы потом жалеть, — Мэгги смотрит на него, и, несмотря на то, что ее глаза рыжевато-коричневого цвета, все, что может видеть Доминик, это пронзительный голубой. — Как ты думаешь, что я должна сделать? — Я думаю, — говорит Доминик, — что ты должна поехать. Она кивает. — Хорошо.