Вернём честь Слизерину

      Диппер не любил Хогвартс по выходным. Он становился шумным, неконтролируемым, не внушал спокойствия и напоминал потревоженный пчелиный улей. От людей нельзя было спрятаться нигде. Получив свободу от занятий, студенты переставали кучковаться и заполоняли маленькими компаниями всё свободное пространство.       Убежище Пайнс находит под старым раскидистым дубом на берегу озера. Здесь и ветер не шибко тёплый, и опасные озёрные твари близко, так что место популярностью не пользуется. У него в руках учебник с заклинаниями, который изучен уже вдоль и поперёк, но Диппер всё равно лениво переворачивает страницы.       Он остался один.       Мэйбл уже закончила школу, отказавшись от сдачи ЖАБА.       Кэнди и Грэнда тоже. Не то, чтобы они были друзьями не разлей вода. Но Диппер считал их терпимыми. К тому же, Кэнди тоже училась на Когтевране. И была чуть ли не единственной его знакомой с факультета. Были ещё соседи по комнате, но Диппер не особо с ними общался. То был какой-то минимум, предусмотренный проживанием в одной комнате. Последней знакомой с факультета была Тэмбри. Изредка у неё проглядывались наклонности старшей, и она могла что-то подсказать, но для этого её нужно было выдернуть из потока собственных мыслей и объяснить свой вопрос до того, как она вернётся обратно.       Все остальные его «друзья» были в основном гриффиндорцами, с которыми общалась Мэйбл. С которыми у него самого ничего общего не было. И о которых он был не самого лучшего мнения. Ли и Нэйт были, на его взгляд, слишком глупыми и быдловатыми. Томпсон (Единственный пуффендуец в компании) вызывал жалость, но не желание дружить. Робби точно смог как-то обмануть распределяющую шляпу, потому что место ему в подземельях Слизерина, а не в львятнике. Светом в туннеле была только Венди, из-за которой Диппер со всем этим цирком и общался в своё время.       Сейчас уже немного стыдно вспоминать, но рыжеволосая гриффиндорка — его первая любовь. Он бегал за ней со времён второго курса. Тусовался с ней и её компанией на выходных, делал за неё домашку, не пропускал ни одной тренировки и ни одного матча по квиддичу, потому что она была охотником в гриффиндорской команде, а куда она — туда и он.       С тех пор прошёл не один год. Детский восторг сменился безразличием. Диппер вырос, стал много думать о будущем, чем займётся в своей жизни, нашёл собственную зону комфорта, где есть место риску, но только оправданному. А Венди… Она… Она тоже выросла. И теперь все её подростковые закидоны превратились в черты характера. Нервозность больше не пряталась за пофигизмом. Она оделась в него, как в броню, и вылезать не собиралась. Появилось адекватное восприятие реальности, и притупилась тяга к неоправданному риску. Диппер всё ещё восхищался ей силой духа, но понял вдруг, что характерами они никогда не сойдутся.       Венди выросла, но осталась несерьёзным подростком. Она была импульсивна, не могла долго раздумывать над решением и долго сидеть на одном месте. Пайнс считал, что ей подойдёт карьера спортсменки. Выпускать пар во время игр и постоянно переезжать с места на место — от одного поля к другому — вот что подошло бы её натуре.       Диппер же чувствовал, что он человек оседлый. Найдя однажды удобную позицию, он будет в неё возвращаться, как бы ему не мешали. Мэйбл тянула интровертного брата в общество изо всех сил, но правда в том, что есть люди, общению с которыми лучше предпочесть одиночество.       И вот наконец-то Диппер один. К несчастью, ему одиноко. Но ни по кому, кроме Мэйбл, он сильно не скучает.

***

      Браться за ум было тяжело. Ни тебе ручки, ни поручня какого — ничего. Сразу видно, что не для людей это дело придумано. По крайней мере, не для Билла — точно.       Он честно старался учиться все выходные. Но буквы, как назло, убегали со страниц учебников, забирая с собой и суть написанного. Перо не слушалось, а только ставило кляксы и выводило на пергаменте невероятную чушь. Только Билл был молодцом: сидел терпеливо, доделывал задание до конца, а после понимал, что на дворе глубокая ночь и что стопка с заданиями нисколько не уменьшается.       Дни сливались один с другим. Ночь между ними пропадала напрочь. Билл не помнил, когда в последний раз спал. Помнил, как преподаватели перестали ругать за несданные эссе и начали ругать за несобранность на занятиях. Ещё помнил, как Пасифика, добрая душа, бросила в него тональником, чтобы он замазал свои «чёрные дыры, в которые провалились глаза». Гидеон добавил, что и самого Сайфера скоро туда затянет и предложил помочь с астрономией.       Помощь Биллу была нужна. Была нужна ещё когда он выбрал для сдачи СОВ все возможные предметы, а сдал только три из них. Тогда ему помогли. Оставили в Хогвартсе под честное слово, что он возьмётся за ум. Сейчас помощи ждать было неоткуда. На одной чаше весов — инициатива стать домашним эльфом Пасифики, на другой — Гидеон, возомнивший себя пупом Земли и заставляющий Билла сдувать пылинки с его укладки. Результатом обоих выборов станут также хорошие оценки, растоптанная гордость и, скорее всего, смерть от очередного удара об стол со словами «Как ты докатился до такой жизни, Сайфер». Не то чтобы его друзья были какими-то монстрами, но слизеринцы без выгоды для себя никому не помогают. Таков закон и такова участь Билла — справляться со всем самостоятельно.       Из очередного забытья вырывает резкое, но тихое: «Куда?!». Билл открывает глаза и видит, как Пайнс удерживает заклинанием то, что он собирался бросить в котёл. Это не корни мандрагоры. Не стебли мандрагоры. И точно не то, что написано в рецепте. Пайнс качает головой и ничего не говорит, опуская неопознанный ингредиент на стол и заменяя его нужным. С мыслями о потеплении в их отношениях Билл проваливается в новое незабытье.

***

      Вопреки устоявшейся традиции, Сайфер не спит на очередном окне в своём расписании. Он уже поспал на каком-то уроке перед ним, а сейчас пробирался между книжными шкафами, выискивая своего «приятеля»-когтевранца.       Пайнс обнаруживается где-то в самой глубине лабиринтов библиотеки и, к удивлению Билла, тут же обращает на него внимание: — Привет?       Удивление Диппера можно понять. К общению со слизеринцем на уроках и исключительно в рамках предмета он привык, но встречаться вне занятий было чем-то новым. — Я готовил эту речь два дня, Пайнс, так что, пожалуйста, просто слушай и не перебивай.       Диппер откинулся на спинку сидения и приготовился внимательно слушать. — Я знаю, что у тебя нет абсолютно никаких причин мне помогать. Ты, возможно, даже всё ещё злишься из-за того, что было на первом курсе, хотя это было давно и я уже совсем другой человек. Совсем другой человек, который не боится наступить себе на горло, заметь, и попросить у тебя помощи, потому что, если ты мне не поможешь, я в любом случае откину копыта. Либо здесь от переутомления, либо на улице, где окажусь, когда исключат, от голода и холода. Так что, ты поможешь?       Билл трезво оценивал свои перспективы. Даже если Пайнс согласится под гнётом невероятной сайферовской харизмы и давлением на жалость, сделает он это без энтузиазма. Они оба как-нибудь смирятся с этим. Билл был готов как угрожать, так и идти на уступки. Даже если Диппер запросит обмен, вряд ли это будет что-то непомерно жестокое. Возможно, придётся ещё раз пробежаться по Хогвартсу без мантии. — Как ты умудрился в просьбу о помощи вставить похвалу самому себе?       Билл пожимает плечами: — Природный талант. — Как и умение тянуть до последнего момента? — Диппер многозначительно обвёл взглядом фигуру, сидящую напротив.       Билл был похож на смазанный рисунок самого себя. Который скомкали, дали пожевать собаке, а потом насилу развернули. — Ты так и не ответил на мой вопрос. — Я давно забил на то, что было на первом курсе — отвечает Пайнс и возвращается к чтению книги. — Не этот. И это был даже не вопрос. — Встретимся здесь же после уроков. — Это значит «да»? — воодушевляется слизеринец. — Это не значит «нет» — вздыхают напротив.