A[?]оmaly

Я мало что помню из своего детства. В какой-то момент все воспоминания «до» у меня начали вырубаться. Я даже не помню, почему и куда я бежал так долго — замерзший, потерянный и без всякой на то разумной причины. Но я до сих пор помню эту на редкость холодную ночь 2020-го: особенно противная, обдуваемая северными муссонами, без капли снега — лишь сухой холодный мартовский воздух с мелкими крупицами смога. Последние полтора года Землю вроде как сотрясает неизведанный ранее катаклизм: температура воздуха падает, климат то и дело меняется, полярные шапки промёрзли до марсианской зимы, а озоновый слой стягивается и почти не пропускает ультрафиолетовых лучей. Моему миру пришел конец. Или же? Мое внимание привлекает стоящий у стойки регистрации парень — с синими волосами он тоже напоминает мне этот проклятый катаклизм, а его руки холоднее любой ночи, и впоследствии я не раз буду задаваться вопросом почему. Даже заранее ненавижу его; словно беспрерывно ища в нем объяснение всех своих неудач — настолько, насколько мне позволяет это ещё несозревший разум семилетнего ребенка. Но это он — это точно мой чертов брат, которого я последний раз видел несколько лет назад. И я готов подойти к нему сейчас и спросить где он пропадал все эти годы... потому что... ну... мне было хреново все это время без него. Почему — я правда уже забыл. Или никогда не помнил. Он стоит ко мне спиной, и я, счастливый, не придумываю ничего лучше, как крепко взять его за руку. Смотрю наверх. Улыбаюсь. До него не сразу доходит. — Тэхен? — помешкав, он называет мое имя, а я с ужасом и стыдом не узнаю в нем никого, а уж тем более своего брата. Или может отдаленно. Одергиваю руку, пока он продолжает ошеломленно кого-то во мне узнавать. — Ты что тут делаешь? — А откуда вы знаете мое имя? — еще больше пугаюсь я. — Тэхен, где бабушка? — он присаживается на колени, и мы становимся почти одного с ним роста. — Ты потерялся? Смягчаюсь. Я не боюсь его. Не знаю почему, но он все равно напоминает мне брата. Хотя они абсолютно не похожи... во всяком случае, как я его помню — волосы в такие странные цвета он точно не красил. — Я вообще-то здесь теперь живу, — и гордость переполняет за то, что я такой самостоятельный. — А ты что здесь делаешь? — он глубоко вздыхает, опустив голову. У него оказывается мятные, а не зеленые волосы, и еще пожелтевшие в корнях. И выглядят довольно плохо. Почти как спутанные волосы у выброшенных кукол Барби. — Ты сбежал? — смотрит в глаза и крепко так держит за предплечья. Мне даже становится больно сквозь куртку. Или от его взгляда. — Нет, — я отрицательно верчу головой. — Где бабушка? — Ее забрали. — Куда забрали? — Ей плохо стало, и... — он резко поднимается и крепко берет меня за руку. Я же поднимаю голову вверх и вижу его нервное лицо. — Ко мне приходили и сказали, что заберут..., — он осторожно ведет меня куда-то в сторону зала ожидания. — Что заберут в новый дом... — Какой еще дом? — Детский, идиот! — выкрикиваю я, а Юнги внезапно пугается и тут же пытается успокоить меня, посадив на железную скамью — еще холодная такая. Сам же присаживается рядом, согнув одну ногу в коленях. — Не поеду я туда, — заканчиваю уже ниже. — Ты поэтому сбежал? — спрашивает он так проникновенно, почти вполголоса. Замечаю что когда он так говорит, то голос у него красивый — бархатный. — Да, — сквозь обиду признаюсь наконец я. — Ты далеко живешь? — Не знаю. — Примерно даже не знаешь? — я отрицательно кручу головой. — Может помнишь что-то? — пытаюсь вспомнить свой двор, помню закрывшийся недавно магазин напротив и маленькую статую такую с собакой, которую по ночам еще постоянно воруют на чугун. — Что-то примечательное там вокруг может? — Знаешь где собачка? — обрадованный, вскакиваю я. Юнги, кажется, все понимает и без какой-либо эмоции на лице тянет меня в сторону выхода. Мы еще несколько минут безмолвно стоим на автобусной остановке. А я, растеряв всю свою былую храбрость, не решаюсь открыть рот, зато активно обдумываю очередной план побега. Потому что этот парень совсем не внушает мне спокойствия и защищенности... потому что я совсем не понимаю, как он может быть одновременно так похож и не похож на моего брата. Но прежде чем я решаю сорваться на бег, подъезжает синий автобус, и этот парень, подхватив меня за грудь, почти заталкивает в пустой ночной салон. Я пытаюсь сесть на самое первое свободное место, но он жестом приказывает мне идти в самый конец. Мы едем уже двадцать минут; на улице успевает смениться множество знакомых и незнакомых мне улиц, а загадочный брат так и не желает со мной знакомиться… или хотя бы назвать свое имя. Устав ерзать и смотреть в окно, я падаю обратно на сидение и смотрю на такого знакомого мне человека. Он постоянно поглощён своими мыслями, сидит смирно, но расслабленно, а о его нервозности говорит лишь привычка расковыривать кожу вокруг ногтей — до самой крови. А еще он изредка переводит взгляд на меня, но пытается делать это украдкой, чтобы я не заметил. А я все замечаю. И глаза — они у него необычайного серого цвета, которого прежде я не видел; линзы это или натуральный его цвет — я тогда еще не разбирался. — Почему ты родился с такими уродскими глазами? — засмотревшись, с характерной мне дерзкостью выпаливаю я. — Ты чем-то болеешь? Вижу нормальное такое удивление на его лице, которое он даже не пытается скрыть. — Это чтобы пугать людей, — смотрит куда-то себе под ноги... или на хлынувшую яркую алую струйку крови у ногтя. — И чтобы избегать множество ненужных разговоров, — он поднимает голову, позволяя мне увидеть его глаза получше. — Так понятно? — звучит даже как-то враждебно. — Да я... — Это вообще-то отмазка, Тэхен. Только сейчас я замечаю, что когда он волнуется, то у него проскальзывает иностранный акцент — не тот, который мы с друзьями обычно любим передразнивать у взрослых китайских иммигрантов — а легкий, который он зачем-то пытается маскировать. И мое имя… Он коверкает его, заменяя короткое «ё» на длинное «е». И такой мягкий, тихий голос — без единого колебания, и реагирует он на все на удивление спокойно. Не то что моя вечно эмоциональная бабушка, постоянно замученные прохожие и надоедливые друзья — да почти весь проклятый мир вокруг меня вечно реагирует как-то не так! — А напомни как тебя зовут? — Ты совсем-совсем не помнишь меня? — и смотрит на меня с какой-то заглушенной надеждой. Я смотрю на него безучастно, немного стыдливо, и лишь отрицательно качаю головой. — Тогда мое имя тебе ничего не скажет, — грустно добавляет он. — Можешь звать меня Юнги. Я равнодушно киваю, и, потеряв к его личности всякий интерес, отворачиваюсь обратно к окну. Потому что не так моего брата звали — и ненавижу когда нихрена не могу вспомнить, а только забываю такие элементарные вещи. Уставший за день, даже не замечаю как начинаю проваливаться в дрему... и вижу поверхностный сон — оглущающий грохот колес и холодный ветер прямо в лицо — и чувствую как чьи-то руки мягко тормошат меня, возвращая на место. — Уже приехали? — я открываю глаза и сонно осматриваюсь вокруг. — Почти, — отстраненно отвечает он. — Не наваливайся на меня так больше, ладно? — Да я не... — пристыженный, пытаюсь вспомнить что делал несколько секунд назад, — разве? — отворачиваюсь к запотевшему окну. Вижу редкие желтые размытые огни сквозь пелену этого тумана. — Я не люблю когда меня трогают, — словно между делом добавляет Юнги, а я принимаю его слова слишком буквально и на свой счет, что аж готов заплакать, но в последний момент сдерживаюсь. Что-то знакомое появляется за окном, что наводит морозящий ужас на меня. — Да... — с запозданием хочу добавить, но Юнги больше не слушает... резко встает и идет к центральным дверям, нетерпеливо прожимая несколько раз красную кнопку. Я едва успеваю броситься его догонять. Мы ступаем по заснеженным улицам моего родного района. Он идет по ним словно с ненужной какой-то ностальгией, а я опять начинаю нервничать, вспоминая как делал ноги отсюда. — Зачем мы идем сюда? — переходя дорогу у светофора, я делаю инстинктивную попытку взять его за руку, но он тут же ее одергивает. — Узнать, что у тебя случилось, — спокойно отвечает он, но я все равно чувствую нотки напряжения в его голосе. — Бабушку увезли, — про себя бормочу я, едва успевая за спешным для меня шагом. Нянька из него явно хреновая вышла бы. — Говорю же! — и голос повышаю. Он останавливается посреди дороги, и я тоже зачем-то останавливаюсь. Смотрит на меня с усталостью и каким-то недружелюбием, потом спешно возвращается назад и осторожно берет за руку. Оставшиеся несколько метров мы идем в тишине, разбавляемой лишь громким карканьем воронов и шумом редко проезжающих машин. Родная квартира оказывается открыта, что даже логично, ведь ключей мне никогда не давали. Я знал как закрыть ее изнутри, но как снаружи — понятия не имел. — Откуда ты знаешь где я живу? — удивляюсь я, одиноко стоя в проходе, пока Юнги расхаживает по квартире в обуви и безо всякого стеснения. — Закрой дверь, — командует он мне, игнорируя мой вопрос. А мне становится ну совсем стремно. В такие моменты еще разные истории с детьми происходят. И зачем я подбежал к нему на вокзале... — Тэхен, — повторяет он, вернувшись обратно. Я открываю рот, чтобы ответить банальное «да», но вместо этого хватаю холодный поток ветра из-за образовавшегося сквозняка. Юнги резко захлопывает дверь и, бросив на меня суровый взгляд, вновь проходит внутрь. В этот раз правда обувь оставляет в прихожей. Я неловко следую за ним, снимаю обувь и на секунду задерживаю взгляд на грязном зеркале. В который раз замечаю старую потертую фотографию за зажимами, что держат стекло в раме. На ней маленький я и какой-то парень в клетчатой рубашке. Лицо небрежно изрезано и стерто чем-то острым. — Знаешь где у вас хранятся документы? — доносится из зала. Я отвлекаюсь от зеркала и тут же спешу к нему. Да он уже во всю хозяйствует тут! Словно у себя дома! Только с характерной ему брезгливостью — об этой его черте я узнаю немного позже. Он осторожно переступает через завалы хлама, раскиданные коробки и мои старые игрушки; пожелтевшие, пожранные молью старые газеты и книги. Мне становится стыдно, но не я же виноват в этом? Его взгляд останавливается на бежевой картонной папке с пожелтевшими бумагами внутри. Он долго смотрит на них, внимательно пролистывает содержимое и берет один единственный белый лист в руки, зачем-то показывая мне. — Читал? — Что там? — задаю встречный вопрос я. — Ты разве не умеешь читать? — он удивленно смотрит на меня, потом на лист с мелким шрифтом, потом вновь на меня. — Умею, — даже стыдно признаться что нет; я вообще срисовываю буквы с книг и выдаю за свои. — Но такое пока еще не умею. Не понимаю о чем там. — Скажи, к тебе кто-то приходил? — теперь замечаю, что он нарочно занижает голос; возможно, это его своеобразная манера заставлять говорить правду? — После того как это случилось? — Нет, — я отрицательно качаю головой и ни капли ему не вру. Он вновь начинает рыться во всяких отдаленно знакомых мне бумажках. Находит мой загран паспорт, всматривается в фотку и прячет его себе в карман джинсов. — А что там такое написано? — все не успокаиваюсь я. Он смотрит на меня вымотанным взглядом, словно обдумывая говорить или нет. Видно, что он загружен собственными мыслями по максимуму. Не до моих расспросов ему. — Все хорошо. И никакая опека тебя не заберет. — Опека? — Детский дом, — отстраненно поправляет он, продолжая рыться в ворохе разных бумаг. — А бабушка скоро вернется? — Еще тут сказано, что ей нужно отлежаться в специальном санатории несколько лет..., — отвечает он, — и что на все это время она хочет чтобы ты пожил у меня, — звучит так несуразно — словно он только что придумал это все на ходу, но я почему-то верю. Потому что жить с кем-то все же лучше, чем совсем одному. — Хочешь? — он уже берет папку и выборочно складывает туда некоторые листы. А какие-то рвет на несколько частей и откладывает рядом. Наверное, он все же мой брат, раз так много знает обо мне. — А где ты сейчас живешь? — В другой стране, — хочется прокричать «вау, тогда конечно», но так нельзя. — Думаю, я согласен, — он озадачено поворачивается в мою сторону и смотрит так, словно ожидал услышать от меня что-то другое. — Тогда возьми то, что тебе важно, — радостный, я бегу в свою маленькую захламленную комнату и достаю из шкафа громозкий пустой портфель с каким-то персонажем из мультика, купленнный мне для первого года в младшей школе. — Только самое важное, — напоминает он из другой комнаты. В него я кладу несколько новых раскрасок и почти засохшую пачку фломастеров — других нет. Взгляд задерживается на небольшой игрушке-копилке, которую я тоже небрежно бросаю туда же. Спустя пять минут мой довольно вместительный рюкзак уже заполняется всякой важной для меня ерундой. Быстро устав, я присаживаюсь на кровать. Никогда сам себя не собирал и не хотел бы вновь — занятие это показалось мне скучным. — Тебе нужна помощь? — не ожидая услышать мягкий голос так близко, я пугаюсь. Поворачиваюсь в его сторону и, приятно улыбаясь, отказываюсь. Он будто не доверяет мне, все равно берет в руки мой рюкзак, смотрит его содержимое и после как-то неодобрительно — на меня. Без лишних вопросов подходит к белому комоду, открывает самый верхний ящик, закрывает его обратно. В фиолетовый рюкзак вместо большой матовой энциклопедии попадают носки, трусы, несколько футболок что больше похожи на ночнушки, и теплые колготки. — Только не колготки, — умоляю я. — Согласен, — он бросает их на кровать рядом со мной. — Наденешь их сейчас. Я беру колготки в руки и, недовольный, долго кручу их в руке, пытаясь вспомнить с какой стороны надевать. Он заканчивает собирать меня в три раза быстрее, даже не зная где и что у меня находится. Ставит рюкзак в сторону и опять начинает в чем-то копаться. Пока он не видит я пытаюсь безуспешно взгромоздить эту ношу себе на спину, но он снимает портфель с меня и кладет себе за спину — смотрится забавно: его волосы цвета морской волны, потрепанные черные кеды, парка цвета хакки и синие джинсы на фоне фиолетового рюкзака со львами — и ведет меня в сторону коридора. Взгляд вновь задерживается на зеркале в прихожей. Что-то знакомое. И эта странная фотография. У меня начинается чувство дежавю. Кажется, я что-то вспоминаю. — Зачем ты постоянно так делаешь? — указываю на снимок. Юнги вопросительно смотрит, останавливается рядом и берет измятую и раскрошенную по краям фотографию. Часть облупленной краски осыпается на пол и оседает на его бледных пальцах. Всматривается. Без единого слова вкладывает обратно в зажимы зеркала. — Я видел как ты циркулем царапал эту фотографию... — замечаю каким тяжелым становится его лицо, — и множество других, — даже хочу броситься обратно в комнату чтобы показать больше, но он крепко хватает за руку, останавливая меня. — Не надо, Тэхен, — и его голос впервые кажется мне грустным. Умоляющим? Через отражение я обиженно смотрю на него, пока он возится с замками в двери. Пробует все ключи, прокручивает замки. Лицо у него ну очень чудоковатое — не от мира сего. Потерянное, невыспавшееся — с кругами и мешками под глазами. И при этом милое. Но красивым я его точно назвать не могу. А вот себя бы назвал. Только я еще маленький, но вот когда вырасту... — Пойдем, — он пристально смотрит на меня, и наши взгляды встречаются в отражении пыльного зеркала. ...то обязательно стану красивым!