A[?]оmaly

Поняв, что мы пропустили последний подходящий автобус, и что здесь вообще ничего не ходит после двенадцати, он берет телефон в руки и проделывает долгие манипуляции по его разблокировке. Я краем глаза замечаю как он бегло пролистывает меню на фоне блеклой черной картинки, пока глаза не ослепляет белый свет загружающегося приложения. Юнги останавливается напротив меня, и больше я ничего не могу разглядеть. Я мало что помню и понимаю о том, что произошло с миром — ведь до пяти лет память еще только формируется... но одно я помню точно: Юнги никогда не казался мне взрослым в сравнении с другими людьми. И даже сейчас — он скорее напоминает сломленную оболочку, как в «Призраке в доспехах», в которую загрузили тысячелетия. Мне нравилось смотреть это аниме с братом. Наверное, я так подсознательно скучал по нему, что реально принял Юнги за своего брата, загруженного в чужое тело. И не появись он случайно в тот день на вокзале, что бы я делал сейчас? Мои размышления прерывает вибрация телефона, которую я ощущаю даже стоя напротив него. Следом на дисплее загорается неизвестный номер. Юнги сбрасывает звонок, и, взяв меня за локоть, мы перебегаем дорогу к неподалеку вставшей на аварийку машине. Ночная метель усиливается, и в желтых фарах я отчетливо вижу как обильными снежными хлопьями осыпает промерзшую землю. Мы садимся в черную машину — я же так вообще заползаю на сидение, потому что ростом особо не выдался — и отдышавшись, замечаю что Юнги приветливо улыбается мне. Я вижу как белый снег растворяется на его сухих волосах. Инстинктивно двигаюсь к нему ближе, но останавливаюсь раньше времени, вспомнив, что он говорил мне в автобусе. Улыбка сходит с моего лица, и я отсаживаюсь обратно — подальше к окну. Он видит это, смягчается немного в лице и жестом показывает вернуться обратно. Я сомневаюсь, но он убирает рюкзак между нами и прячет себе под ноги, подзывая меня вновь. Нелепо и долго ползу, но все же оказываюсь рядом с ним. — Ваш брат? — я замечаю темные глаза в зеркале заднего вида и немного — свои ноги, согнутые в коленях на сидении. — Да, — отвечает Юнги и приобнимает меня слегка одной рукой. Я лишь чувствую запах его новой куртки и припадаю щекой к холодной ткани, быстро согревая ее собственным теплом. Одним глазом смотрю как он сосредоточенно смотрит в яркий дисплей телефона на расписание отбывающих поездов и умиротворенно засыпаю. Мы приезжаем на вокзал довольно быстро, потому у меня даже не успевает затечь от неудобной позы шея. Мы идем через те же самые пролеты, только в этот раз людей вокруг нас почти нет. И это неудивительно — на часах половина второго ночи. Он едва заметно ругается под себя, когда оплата через телефон в очередной раз не проходит. Идет к кассе самообслуживания, а я, догоняя его, вспоминаю что он, наверное, из-за меня так уже не один поезд пропустил. И вина такая пожирает с головой. — Сколько тебе лет? — он оценивающе осматривает меня с ног до головы. — Лет пять-шесть? — Семь, — замешкавшись, отвечаю я. Он закусывает губу и отворачивается обратно к информационной панели. Еще очень долго водит пальцем по мерцающему экрану, готовому вот-вот треснуть: фиолетовые линии переливаются с синими, а под давлением рук и вовсе расходятся радугой. — Если вдруг кто-то спросит, — он не поворачивается, но я понимаю что он обращается ко мне — больше просто не к кому. Его костлявые пальцы касаются сенсорной клавиатуры и быстро пытаются что-то вбить. Я вижу, что та тормозит, неохотно считывая тепло с его рук, и постоянно пропускает буквы, из-за чего ему приходится все время возвращаться и бить уже костяшками пальцев. — Скажешь что тебе пять, — я послушно киваю. Он забирает распечатанный билет с еще влажными чернилами и кладет во внутренний карман куртки. Спешно выводит на экран главное меню и ведет меня в сторону лестницы. — Жрать вообще-то хочется! — Тэхен, — Юнги присаживается на корточки. Так близко и неожиданно, что я даже инстинктивно делаю шаг назад. — Здесь ничего уже не работает... а автоматы слишком старые и принимают только наличку... — я опережаю его и достаю из кармана несколько монет и тут же протягиваю. Он даже не считает сколько там, а только зажимает деньги обратно мне в кулак. На мгновение я чувствую себя бесполезным.

***

На цифровых часах у перрона уже около двух часов ночи — я до сих пор отчетливо помню эти красные цифры на черном фоне. Он показывает свой паспорт, и проводник, сверив документы, задерживает почему-то именно на мне свой усталый взгляд. Ничего не говорит — и мне даже не нужно врать о том что мне не пять лет — отдает обратно документы, и мы уже идем по душному коридору в поиске своих мест. Этот вагон людный, и Юнги тащит меня в соседний, но и там для него их оказывается слишком много. Продолжая идти дальше по вагонам, мы оказываемся в глубине небольшого вагона-ресторана. Сам ресторан не работает, но ближе к концу в углу одиноко стоят два автомата с едой. Воодушевленный, я обгоняю Юнги и подбегаю ближе; не знаю что выбрать — глаза разбегаются от огромного ассортимента выбора. Юнги же со скукой в глазах смотрит сквозь тускло подсвеченную подвеску витрины, примечая единственный сэндвич со стертым сроком годности. Он подносит телефон, и на экране мгновенно появляется серебряная карта; анимация переливается фиолетовым и после короткого пиканья тут же исчезает. Он подхватывает упавший треугольный сэндвич и с выжиданием смотрит на меня. Я теряюсь, вновь смотрю на огромный для меня ассортимент и не знаю что выбрать. И украдкой смотрю на него, но не вижу ни единой подсказки или эмоции на его лице. Сдавшись, я с надеждой прошу сырные крекеры и колу — потому что никогда мне такое не разрешали — и Юнги ведь не знает, но вместо этого получаю осветленный яблочный сок в пластиковой бутылке и какой-то здоровенный кекс с ягодами. Похоже, все-таки что-то знает... Мы проходим еще несколько вагонов, находим еще один — что-то вроде прогулочного, но в нем слишком холодно и пахнет сигаретами. Благо, в вагоне рядом с этим оказывается всего лишь с десяток пассажиров. Мы садимся ближе к концу, где из людей рядом только заснувший с капюшоном на голове парень лет двадцати. Я смотрю на зажатый в руках кекс в невзрачной тонкой целлофановой упаковке — собственно, нарисован добротный такой румяный кекс и корзина с выпавшими ягодами. Пытаюсь открыть у места с небольшой резьбой, но, как это обычно и бывает со мной, отрываю только часть пленки. Замучавшись, я рву целован зубами, и он, лопнув, осыпает меня крошками — я едва успеваю подхватить руками сам кекс. Юнги смотрит на это с недоумением и легким любопытством. Он же аккуратно, даже как-то изящно подцепляет кончик бумаги и открывает свою упаковку. Я смотрю на то как он ест, он — краем глаза на то как я обиженно смотрю на него. Потом достает телефон из кармана и, разблокировав — в этот раз получается быстрее — погружается в чтение новостей. Я делаю вид, что больше не обращаю внимания, но ему время от времени приходят сообщения поверх новостей, которые он с неохотой открывает, загружая другое приложение — кто-то под ником «песель» любит присылать большое количество странноватых гифок: бесконечно бегающий из одного конца комнаты в другую кот; собака породы Шиба-Ину, что, держа в руках фотокамеру, делает снимок и закручивается, постепенно исчезая из кадра. И множество реально детских, статичных картинок с котиками и непонятными нарисованными фигурками. Устав наблюдать за ним, я прошу его достать мой рюкзак. Он отвлекается от чтения и, неохотно приподнявшись к полке над нами, отдает его мне в руки. Я забираюсь на сидение с ногами и долго ищу среди кучи вещей, что он мне собрал, те самые фломастеры и раскраски. Спасибо, что хоть это не выложил. Достаю одну и, перелистнув на незаконченный лист с какой-то поляной, начинаю раскрашивать здоровенную летающую божью коровку. Беру коричневый, потому что красный цвет куда-то заиграл. Юнги вдруг обращает на меня внимание, а я, захотев немного приватности, заодно вытягиваю черный фломастер и отворачиваюсь с раскраской к нему спиной. Это проходящий в этом городе поезд, и он делает очередную короткую остановку в небольшом городе в часе езды от Тэгу. Я чувствую резкий толчок — в новых составах этого нет, и поезд, полностью остановившись, выпускает несколько засуетившихся в пролете людей. Юнги отбирает у меня недопитый сок, делает глоток и, неприятно поморщившись, отдает обратно. — Сейчас вернусь, — говорит он мне, приподнимаясь. Пытается найти что-то в кармане куртки и, зачем-то отдав ее мне, удаляется куда-то в конец вагона. Я послушно киваю вслед и взглядом провожаю его. В руках остается его парка. Со стороны она кажется громоздкой и тяжелой, но в руках ощущается куда мягче и легче. А Юнги же без куртки кажется совсем маленьким. Разве что природная болезненная худоба придает ему больше роста и пропорциональности. Он возвращается обратно через некоторое время и, совсем разбитый, садится рядом. Я вижу что ему становится как-то совсем плохо; он выглядит слишком бледным — даже несвойственно ему — потерянным, измотанным; часто трет глаза и закрывает их, откинув голову назад. Теперь я замечаю звук его дыхания — ставший как будто чуть тяжелее, чуть беспорядочнее. И на коже проступает холодный пот. Такое ощущение, что его сейчас стошнит. Я с тревогой смотрю на него, но ментальный ступор в моей голове не дает что-то предпринять. Неужели сэндвич оказался настолько несвежим, что ему стало плохо почти сразу? Он осматривается вокруг и, не заметив никого вокруг нас, достает из кармана толстый маркер желтого цвета. Оголив колпачок, я удивляюсь, рассмотрев там стержень как у гель ручки. Он усталыми движениями взбалтывает содержимое картриджа, и я вижу как то неспешно мутнеет. Юнги отворачивается от меня, но я все равно замечаю как он приподнимает кофту и оголяет часть живота. Подносит ручку к нижней половине и... зачем-то вонзает ее себе в живот? Спустя какое-то время я слышу легкий щелчок, и Юнги, подержав эту штуку там еще секунд десять, закрывает колпачок. Я никогда такого прежде не видел. И даже не решаюсь спросить его что это такое сейчас было. Мне почему-то стыдно. Или страшно. Начинаю понимать, что он не просто так пытался уединиться эти полчаса. Он ведь не стал наркоманом? Он убирает странный маркер обратно в карман куртки и поворачивается в мою сторону; приподнимает ноги — вернее ногу, потому что умещается только одна — и сворачивается в неудобной на первый взгляд для него позе эмбриона. Смотрит куда-то сквозь меня — отстраненно, лишь изредка покусывая бледные обветренные губы. Я улыбаюсь ему в ответ, но он, заметив это, только устало прикрывает глаза. Я копирую его позу и, спокойно забравшись с ногами на сиденье, умиротворенно засыпаю. Один лишь кекс с голубикой остается черстветь у меня в кармане, и мне его даже немного жалко.

***

— Подожди… какое-то нехорошее предчувствие… Он же... его же... — Нахрена ты его притащил сюда? Я же сказал тебе оставаться внизу… — А с ним что? Он еще жив? Идиот, не трогай его... он же страдает... — Я сказал тебе, блять... тебе и это сделать для меня жалко? Просыпаюсь посреди ночи от кошмара. Из-за повышенной реактивности нервной системы я непроизвольно вздрагиваю, услышав такой ненавистный и неожиданный грохот колес. Обычно новые поезда несутся почти бесшумно, плавно, но именно этот участок для этого древнего состава кажется убитым. Я пугаюсь еще больше, не замечая рядом с собой Юнги. Возможно, будь он рядом всегда, мне не было бы так страшно. Нахожу его в соседнем вагоне под тусклым коридорным освещением. На улицу приоткрыто окно, и он, задумавшись над чем-то в телефоне, курит. С каких пор он начал курить? И почему? Его лицо подсвечено холодным светом экрана, а волосы в контраст к лицу, наоборот — теплым от тусклого желтого светильника сверху. Он не сразу замечает неподвижного меня, но как только замечает — то сразу же выбрасывает наполовину истлевший окурок в окно, наспех прикрывая его. Чудовищный стук колес вместе с воем ветра прекращаются, и я спокойно выдыхаю. Подхожу ближе и забираюсь на откидное место. Юнги же еще долго смотрит в окно прежде чем решиться посмотреть на меня. — Прости что ушел, — а я и не знаю за что он даже извиняется. Я просто не люблю оставаться один — вот и пришел, но зла никакого не держу. Он делает странный жест правой рукой, словно пытаясь отряхнуть пепел, но заметив отсутствие сигареты у себя в руках, запоздало роняет ее вдоль туловища. — Все нормально, — отвечаю я. Мы долго молчим. Я — продолжая сидеть в очевидно неудобном положении, он — задумчиво смотря на плывущие за окном деревья. Я вновь начинаю чувствовать себя ненужным, не к месту... испуганным... — Я не знал, что ты начал курить, — это вообще не то что я хочу спросить, но никак не могу подступиться. — Нет... — поправляю себя я. — Ты в поезде тогда достал что-то странное... — он поднимает внимательный взгляд на меня, и на его лице появляется странная эмоция, которую я читаю как «черт, неужели ты заметил?» — Ты принимаешь наркотики? — и эта вымученность сменяется нескрываемым удивлением. Мне становится неловко. Наверное, я ошибся. Замолкаю, боясь ляпнуть что-то еще. За окном становится светлее от проезжающего из ниоткуда навстречу поезда. Я завороженно поворачиваюсь в сторону и успеваю сбиться, устав считать количество вагонов в проезжающем напротив пассажирском составе. Мне даже кажется, что я вижу редкие силуэты людей в желтых окнах. Длинный поезд также внезапно пропадает, как и появляется, и я уже лицезрею бескрайнее промерзшее рисовое поле на фоне пасмурного неба. — Это не наркотики, — объясняет он. — Знаешь... — он поддевает болтающийся откидной стул коленкой и присаживается рядом, смотря мне в глаза. — Бывает... в общем, есть болезнь одна такая... — опускает голову, пытаясь подобрать правильные слова, — называется диабет, — последнее незнакомое слово я с трудом успеваю уловить. — Ди-о-бед? — неуверенно переспрашиваю я. — Нет-нет... — поправляет он, — не диобед, а диабет. Через букву «т». — Диобет, — про себя повторяю я, делая сильный акцент на последней глухой согласной. Губы Юнги расплываются в улыбке, и он начинает едва слышно смеяться. Я тушуюсь. — А что это? — Ты забавный, — и даже глаза его улыбаются; сейчас, когда он находится на одном со мной уровне, я присматриваюсь и все же замечаю серые контактные линзы. — Ну например ты любишь сладкое? — не люблю, но ответить не успеваю. — Это вот когда организм настолько не любит сладкое, что я могу умереть. — Получается у меня тоже этот диобет? — начинаю в силу мнительности накручивать в своей дурной бошке. — Но ничего колоть себе я точно не буду, — и скрещиваю руки в защитном жесте на груди. Он ничего не отвечает, отворачивается к окну и сдавленно улыбается уже пролетающим мимо в темноте деревьям. Прислушавшись к повисшей в поезде тишине, я различаю где-то далеко глухой хлопок, как от закрывшейся двери, и едва достигающий ушей мужской голос.

***

Другая страна оказывается всего лишь другим городом, и я чувствую себя обманутым. Мы ступаем на перрон, только снега тут намного меньше. Он быстро тает и смешивается с грязью. И я даже начинаю хотеть вернуться обратно. Но меня привлекают ночные огни частых небоскребов — их я приметил еще из окна поезда. Юнги врет, что мы в Китае, но я хоть и не умею читать, но хотя бы могу различать знакомые и чужие символы. Здесь разве что жизнь идет куда более резво, но не трезво. Обращать внимание на болтовню проходящих мимо прохожих — мое любимое занятие: вот эта пара сейчас пьяно смеется, думая как будет возвращаться домой с ресторана. А там с собакой еще до рассвета вышел погулять мужчина лет пятидесяти. Но картинка исчезает: мы неожиданно для меня спускаемся в метро, и разные голоса пропадают на улице, смешиваясь с приглушенным шумом подземки. Конечно я прекрасно понимал, что никакого санатория и в помине не было — бабушка умерла еще по дороге в карете скорой помощи, а я имел слабохарактерную любопытность подслушать безвкусный пересказ собственного будущего от медицинских работников. Жалобные причитания про бедного ребенка, выстрадавшего так много и выброшенного в итоге на мороз, без каких-либо родственников и средств к существованию. Вот только за этой напускной жалостью скрывалось что-то еще... отсутствие эмоции — тотальное безразличие. Ведь если так жалко, то возьми к себе, да? Как это сделал Юнги. Вот только он мне брат. Или не брат. Я запутался во всем этом. Знаю только что триггер на слово «детский дом» воспитал во мне животный страх настолько, что я мог бы пойти на край Земли с любым; возможно, меня этим так запугали в детстве, что я и забыл — а помнил только на подсознании. Ледяной воздух на другой стороне города врывается глубоко в расширяющиеся легкие, а солнце сквозь облачное морозное небо все равно слепит глаза, и какое-то волнение накатывает все более интенсивными приливами по мере того, как мы подходим к невзрачной для этого района многоэтажке, замощенной по всей высоте стеклянными лоскутьями балконов. Исписанная граффити дверь подъезда открывается, выпуская нам навстречу высокую женщину в деловом костюме, спрятанном под пальто. Юнги слегка ускоряется и успевает схватить металлическую дверь до того, как ленивый доводчик успеет закрыть проем до конца. — Твой новый дом, — он приветливо держит железную дверь спиной. Лямка моего ранца соскальзывает с его плеча и свободно болтается на создавшемся сквозняке — все-таки этот рюкзак не для взрослых, но Юнги нес его на себе все это время и даже не смутился ни единому косому взгляду прохожего. — Не детский, — зачем-то добавляет он, увидив в моих движениях нерешительность. — Если посмотреть наверх, тебе не кажется, что этот дом на тебя падает? — подхожу ближе, задираю резко голову вверх и почти теряю равновесие в ногах от головокружительного взора выше: высотное здание, облицованное грязно-серой плиткой, сменяется где-то на грязно-коричневую и тянется на шестьдесят пять этажей вверх с одним единственным подъездом. Я чуть не врезаюсь в Юнги, потеряв наконец из виду бесконечную лестницу из этажей. Вместо этого чувствую, как из подъезда веет приятным теплом. — Ну тогда, — и в голосе даже нехарактерная ему отчужденность. — Если он действительно упадет, то нам всем будет больно.