A[?]оmaly

      — И как его открывать?       — Чимин, ты никогда бутылки без открывашки не открывал? — Чонгук отбирает бутылку с холодным лимонадом у него из рук. — Вот так берешь его об ограду и...       Чимин едва успевает увернуться, прикрывшись рукой. Громким хлопком также внезапно лопается стекло, и пенистая жидкость начинает покидать пределы зеленой стеклянной тары.       — И разбиваешь, придурок, — вмешивается неспешно идущий позади Юнги. —Оригинально.       — А тебя никто не спрашивал, — поравнявшись с ним, злобно процеживает Чонгук. — Да ладно вам, чего вы вообще раскудахтались, тут все равно еще больше полбутылки осталось... — он кричит стремительно удаляющимся парням вслед, после чего также быстро нагоняет и протягивает напиток в сторону, специально напоследок задевая свежую белую футболку Юнги. — На, пей свою треть... — Хосок скорее из вежливости забирает бутылку вместо неприступного, как скала, Юнги и с недоумением смотрит на напиток, пока Чонгук слизывает тонкую струйку крови вперемешку со сладкой жидкостью. — Что, ты тоже уже не хочешь?       — А может ему нельзя, придурок? Не подумал о таком? — наконец без всякой осторожности вмешивается Хосок, хотя и чувствует, что Чонгук (да и Юнги) уже закипают. Чимин же, обладающий еще куда лучшей выдержкой, быстро возвращается и выхватывает злополучную бутылку раздора из рук. Противится, но подносит сколотое горлышко к губам, стараясь не порезаться. Показушно улыбается, что получается совсем уж лицемерно. Но зато вкуса это все совсем не портит.       — Все ему можно, если вовремя уколоться, — как заведенный, продолжает язвить Чонгук. Юнги игнорирует его нападки. Пытается. Ой как пытается.       Какое-то время они идут молча. Чимин через силу продолжает пить напиток, на дно которого уже успели осесть крошки от осколков. Взбалтывает в который раз темную бутылку, выплевывая часть несъедобных крошек. Расплывается в глупой улыбке и также внезапно теряет ее вместе со своим напитком — Юнги выхватывает его из рук и, целясь как можно дальше, отправляет бутылку в сторону железных путей.       — За…? — Чимин не успевает сообразить, как Юнги уже оказывается в нескольких далеких шагах от него, целеустремленно прокладывая путь в сторону железной дороги.       — Смотри, сейчас опять побежит туда... — злорадно откликается Чонгук. — Или ляжет на землю и начнет орать как придурошный... — подначивает он следом, повышая голос. Чтобы Юнги обязательно его услышал. Такого мудака же невозможно не услышать. — Да не надо за ним бежать, Хосок... он сам себе на уме... — Чонгук делает попытку схватить его за руку, но тот вырывается из крепкой хватки, также быстро пропадая следом, — Чимин, ну скажи ему... — он делает фрустрированный оборот вокруг себя, убирая вспотевшие пряди волос.       — Хо! — уже кричит вслед Чимин. — Это у него пройдет... просто дай ему побыть одному... Хосок! — он ускоряет шаг, в жалкой надежде быть услышанным. Тот не слышит. Или даже не хочет слышать. Чимин думает несколько секунд, прежде чем неуверенно пуститься следом. Словно от этого решения будет зависить вся его последующая жизнь.       — А ты куда намылился? — предусмотрительно останавливает Чонгук, сердито хватая того за руку. — Оставь это говно на них.       — Но я...

***

      Смотрю на его улыбающееся лицо всего одно мгновение, после чего до одури впиваюсь в чужие губы — и не разобрать сразу, кто подался вперед, пока я перебираю и невольно зажимаю между пальцами длинные жесткие волосы на затылке. Вслепую руками нахожу пуговицы на полурастегнутой джинсовой куртке. Странно, он вроде не носит такое. Отрываюсь, только чтобы убедиться, что мне это не снится. Юнги смотрится потрясающе: темная куртка слегка спадает с плеч, оголяя ключицы, спрятанные под тонкой тканью футболки... и волосы словно отрасли еще сильнее — даже сухими почти касаются плеч; я целую его вновь и мне так хочется, просто безумно хочется почувствовать своей кожей чужой тепло, хочется стать еще ближе, хочется стать с ним одним целым…       — Тэхен, — едва слышным, но знакомым голосом где-то из вне. Да и кожа у него на самом деле холодная и колит похуже айсбергов.       Нет-нет-нет, ну не уходи, подожди, ну еще немного. Совсем чуть-чуть, не оставляй меня…       — Эй, Тэ-хеен.       Поцелуй уже не кажется таким приятным. Наоборот, кажется фальшивым. Я отстраняюсь и с досадой замечаю, что целовал все это время лишь прохладный воздух. Более того, теперь я чувствую себя тем самым обманутым енотом, что хаотично пытается вернуть уже растворившийся кусочек счастья в виде сахарной ваты. Сам его же создавший и сам же похоронивший. Мозг неспешно выбрасывает меня в «реальность», а глаза постепенно открываются навстречу более яркому свету комнаты.       Ох, как бы я с радостью обменял эти насыщенные краски на кое-что другое...       Просыпаться после таких сновидений всегда сложнее всего. Я с силой зажмуриваю глаза вновь, но сон словно рукой сняли. Приходится неохотно перевернуться на левый бок, где я уже вижу настоящего Юнги. Тряхнув ватной и совсем не соображающей головой, я пытаюсь привстать на кровати. Провожу руками по лицу, зачем-то останавливаясь кончиками пальцев на собственных обезвоженных за ночь губах. Смотрю на него, смотрю на обеспокоенно приоткрытые и влажные губы. Раз, два — в голове постепенно просыпается разочарование. Я отворачиваюсь. Ведь его губы были как настоящие... наверное, не знаю? Я все еще чувствую их, чувствую как мне было тепло и приятно. Ну и очередной утренний стояк, который уже больше полугода перестал меня удивлять. За все время его не было лишь несколько раз — когда я болел или слишком, мертвецки, устал.       — Опять кошмары снились? — вдруг разбавляет образовавшуюся тишину он, возвращаясь к своим делам.       — Да нет, вроде бы... — я разминаю затекшую шею и делаю неудачную попытку подняться с кровати. Озадаченно плюхаюсь обратно, смотря как Юнги в привычной ему апатичной спешке собирается куда-то. — Хотя подожди, — продолжаю я и замечаю, что Юнги тут же прекратил свою суетящуюся деятельность и остановился, прислушиваясь; словно даже замер, вопросительно смотря на меня и продолжая все также одной рукой сжимать лямки потрепанного — все не расстанется со старьем — рюкзака. — Что ты творил вчера ночью? — я резко привстаю, и получается у меня этот выпад как-то злобно, хотя не этого я совсем хотел.       — А что я творил? — прилетает абсолютно беззаботно. Он врет. Я торопливо поднимаюсь с кровати в надежде убедиться в собственных догадках, но лишь с тоской провожаю его исчезающую за дверью комнаты спину, пока в голове довольно отчетливо прогружаются события прошлой ночи. С каким-то провалами в памяти, но все же незначительными. Вспоминается почти все — такое я ни за что не забуду.       — Ты лег под поезд! — в попытке его найти я срываюсь на нежелательный и пронзительный крик. Юнги появляется из ниоткуда тут же и, слово не ожидая подобного от меня, делает шаг назад. Закрывает дверь, после чего слегка прикрывает глаза и, немного колеблясь, все же делает осторожный шаг в мою сторону.       — Тэхен... — он подходит ближе, словно заранее предугадывая мое настроение. — Тебе это приснилось, успокойся... — я смотрю на него с недоверием, — тебе вообще часто поезда снятся, если ты не забыл, — он осторожно протягивает руки в мою сторону, и фокус моего внимания переходит на них. Всего лишь на мгновение. Всего лишь.       — Нет, мне это не приснилось, черт возьми! — пока он делает попытку прикоснуться к моему плечу, я лишь отмахиваюсь от него рукой. Пытаюсь вновь вспомнить события вчерашнего дня, убирая вспотевшие пряди со лба. Отворачиваюсь от окна. Я упал — голова до сих пор даже раскалывается. — И башка болит даже... — руки невольно тянутся к затылку, хотя боль резонирует повсюду, даже в висках.       — Ладно-ладно, хорошо, тебе это все не приснилось, — сдается Юнги. Я с не меньшим удивлением поворачиваюсь в его сторону, позволяя наконец приобнять меня. — Тогда объясни мне, что же случилось дальше? Как ты сюда вообще попал? — я травлю из себя жалкую улыбку в ответ на его подначивающую, но тут же тушуюсь обратно, когда Юнги выжидающе продолжает смотреть мне в глаза; а у меня дар речи теряется — и не из-за того, что он так рядом, а потому что я действительно забыл, как сюда попал.       — Но как? — ужасаюсь я, присаживаясь обратно на край кровати.       — Ты о чем-то волновался и отключился сразу же после ресторана, — он отходит в сторону стола. Я же остаюсь сидеть там в неудобной позе и полной растрерянности. — В машине я пытался до тебя добудиться, но в итоге пришлось тащить тебя сюда на своей спине, — последнее звучит даже как-то вымученно, словно ему реально пришлось хорошенько со мной повозиться. Молния рюкзака разъезжается вновь, и Юнги докладывает туда еще какую-то часть вещей.       — Бред какой-то, — все равно не верю я. — Подожди... получается, той идиотской ситуации тоже не было? — и зачем я об этом лишний раз напомнил? — Нет-нет, можешь не отвечать, — заметив его недоверчивое лицо, предусмотрительно осекаю себя я. — А как же задачи из комбинаторики? Ты еще мелками чертил у себя во дворе, и...       — Я?! — нехило удивляется он. — Еще и мелками? Ничего себе у тебя, конечно, сны... — его удивление словно впервые кажется мне честным. Вообще он крайне редко, почти никогда не показывает какие-то негативные или просто сильные эмоции. Разве что вчера была сенсация. Если она вообще была? Я уже не знаю, во что верить. — Если хочешь, можешь рассказать поподробнее, когда я вернусь, — на какой-то позитивной ноте заканчивает Юнги. Он ловким движением прячет макбук и разворачивается, водружая на себя на первый взгляд легкую, но из-за количества съемных носителей — на самом деле довольно тяжелую ношу. — Мне нужно край бежать.       — Пожалуй, воздержусь, — потоком воздуха изо рта вновь убираю спутанные пряди волос на затылок (когда они вообще успели вырасти?) и с усилием поднимаюсь с кровати, встречаясь с апатично пожимающим плечами Юнги. Он быстро ретируется, и наши дороги на сегодня, кажется, окончательно расходятся по пути в кухню. Я все еще сонно присаживаюсь за стол и вижу, как он ненасытно пьет воду прямо из-под крана; роняя капли, даже наклонившись к умывальнику всем телом и вытирая мокрые губы после рукавом. — Пока?       Юнги не отвечает. Открывает кран вновь, делает еще несколько жадных глотков и, прополоскав рот, закрывает. Я отворачиваюсь к окну. Достаю телефон, на который уже второй день не могу добиться ответа от брата. Куда он пропал? Я скучающе пролистываю нашу переписку и в который раз подмечаю, что последний раз в сети он был позавчера вечером. По нашему времени.       — Сможешь постираться сегодня? — Юнги внезапно появляется в проходе на кухню, пугая меня; я замечаю, что один ботинок он уже одел, а второй громко падает из рук на пол, и Юнги приходится нагнуться, чтобы его поднять. — Знаю, что это моя обязанность, но я сегодня вообще без понятий, когда вернусь, — он в умоляющем жесте складывает ладони, хотя голос его звучит очень даже ровно. Странный он какой-то.       — Да без проблем, — отвечаю я, откладывая телефон в сторону.       Пока я разогреваю остатки еды с позавчера, он наконец присаживается, чтобы обуться — так ведь проще, после чего по привычке огибает взглядом прихожую (или ее так называемую часть) и пропадает за входными дверьми. Что ж. Пока.

***

      Последующее отсутствие родного брата в сети меня напрягает еще больше, чем все мои дурацкие сны или всё случившееся прежде (или не случившееся?). Он уже ни раз пропадал — бывало и на несколько недель — но каждый раз перед этим заранее предупреждал меня. А сейчас. В голову не лезет ничего более логичного чем то, что с ним что-то могло случиться. В чужой недружелюбной стране. Где он абсолютно один, лишенный друзей и близких.       Старая анимация игрового персонажа заканчивается, сменяясь новой — где герой делает забавный оборот вокруг себя, устав уже ждать того, кто сдвинет его с места. В мыслях я тянусь в сторону мышки. Лишь в мыслях.       И только внезапно звонящий смартфон скорее двигает меня с места. Я беру лежащий неподалеку телефон и провожу по экрану, неохотно принимая звонок с неизвестного прежде мне номера.       — Привет, — долго же до меня доходит осознание этого голоса. Юнги, кажется, за всю мою жизнь ни разу еще не звонил мне — во всяком случае я так сразу и не припомню. А что случилось сейчас?       — Привет? — я пододвигаюсь ближе к столу, и мышка оказывается случайно задета моим локтем. Персонаж на экране тут же прекращает все свои записанные заранее анимации, резко вставая в боевую позу. Приходится от бессилия поставить игру на паузу.       — Выручишь?       — Что случилось? — я стараюсь звучать максимально незаинтересованно, но от одной возможности быть полезным мое подростковое нутро сжимается с бешеной скоростью. Черт, сейчас главное не облажаться. Тэхен, успокойся!       — У меня под кроватью был все время работающий компьютер, вроде сервера... — он пытается подобраться нужные слова, но объяснять мне причину, по которой он там находится, мне совсем не нужно, поэтому я тут же спрыгиваю с кровати и, присев, начинаю доставать загораживающие весь обзор коробки. — У него еще матрица разбитая, — приходит напоследок.       — Черный? Леново? — я действительно замечаю слабое гудение старого и разбитого ноутбука — или скорее его подобие; изрядно повозившись, достаю его из-под кровати и брезгливо вытираю от комочков пыли. — Сколько он здесь уже?       — Можешь ввести вот это в первую... черт... — он скорее всего переводит телефон на режим громкой связи, так как я на мгновение начинаю слушать какофонию его голоса через динамик, — в общем, в самое нижнее поле блокнота и нажать энтер? — голос тут же замолкает, и мне становится ясно, что Юнги наконец — хвала богам — подключился к беспроводным наушникам. Через секунду мне на смартфон громким оповещением приходит текстовое сообщение с непонятным набором букв.       — Юнги, мне вообще-то пароль нужен. От компьютера! — на всякий случай уточняю я.       — А, да... — он звучит отстраненно, но тут присылает и его следом. Пока я вбиваю его километровый пароль (и как он умудряется хранить это все в голове?), мне начинает казаться, что он либо начинает постепенно доверять мне, либо... ах, я зря себя обнадеживаю — он попросту планирует его в скором времени сменить. Плывущий экран монитора оживает — кажется, отдаленно знакомая мне операционная система — прежде чем моему взору открывается картинка довольно яркого и даже детского содержания: всякие веселящиеся разноцветные квадратные чубрики на фоне молочной реки. И сотни повскакивающих вкладок с автономным скучным кодом, разобраться в котором мне еще неподвластно. Пока.       — Тебе дать удаленный доступ? — я долго ожидаю его ответа, тачпадом от безделья обводя по стыкам треснутой матрицы, пока на заднем фоне у него кто-то приглушенно разговаривает на английском.       — Нет, — тихим голосом наконец отвечает он. — Просто запусти логи вновь.       — Которые из? — неуверенно протягиваю я. Совсем не хочется показаться дураком, но пока не слишком получается.       — Вкладка с моим именем... — я уже начинаю искать хоть что-то с именем Юнги или Мин Юнги, — написанная на баше... — заканчивает он.       — Я не вижу ничего с твоим именем, — спешу заверить его я. Юнги не сразу отвечает. Скорее всего он сейчас пьет, судя по приглушенным глоткам и негромкому стуку керамики. — Тут есть только...       — Да, найди тогда август месяц, — резко прилетает заместо.       — Это есть, — воодушевленный, я перетягиваю нужную вкладку в самый непобитый угол матрицы — там хотя бы рассмотреть все можно без существенной потери строк. — И что дальше... — я отвлекаюсь на телефон, — мне вставить то, что ты прислал, в самый конец?       — Да, — подхватывает он. — И нажми энтер.       — Юнги?       — Да?       — Мой брат не выходил на связь уже несколько дней, — я неспешно ввожу нужные значения и случайно дважды жму на энтер — клавиатура стала уже настолько старой, что некоторые клавиши попросту залипают. — Я подумал, может ты знаешь, что случилось?       — Я не знаю, — довольно холодно прилетает в ответ. — Я был занят все эти дни... думаю, твой брат работает сейчас не меньше, — он яростно отодвигает что-то в сторону, потому что я слышу звон керамики и шелест всяких оберток. — Запустил?       — Да, запустил... — уверяю его. — Просто раньше он предупреждал... — возвращаюсь к насущной теме я, не особо веря его словам. Строки программы постепенно идут вниз; радиатор компьютера тут же начинает усиленно шуметь и спустя непродолжительное время моему взору открывается вкладка с удаленным облаком, в котором просто сотни, тысячи запароленных папок, которые при этом еще и очень хорошо разбиты на категории и даты. Если Юнги в повседневной жизни довольно аккуратный, то здесь это просто апофеоз — все организованно пиздецки трепетно. Однако, среди этих дат, в основном, вещи, как минимум, десятилетней давности. Заинтересованный, я кликаю несколько раз по убитом тачпаду, и только у меня получается найти хоть что-то незапароленное: кажется, это нескончаемая папка с бессвязными для меня фотографиями — от голубого неба и насекомых до каких-то конкретных незнакомых людей, как все вкладки навигации сворачиваются, а неподвластная мне больше мышка начинает жить своей жизнью. Проходит совсем немного времени, прежде чем ноутбук окончательно блокируется, выбрасывая меня из системы. Безусловно, это дело рук Юнги, который не хочет, чтобы я шастал по его папкам. Даже настолько «личным».       — А что это? В смысле, зачем это тебе?       — Там один мой проект... по работе... — запоздало отвечает он. — Все, спасибо... отключаюсь... — слышу торопливые гудки, после чего телефон возвращает меня на главный экран. С абсолютно потерянным видом. Зато сейчас это больше похоже на настоящего Юнги.       Что же. Помог — и на этом спасибо.       Я делаю несколько скучающих оборотов на стуле, пока мое внимание не привлекают разбросанные мною же несколько минут назад в разные стороны коробки. Безумно старые и пожелтевшие во многих местах... в которых, возможно, давно пора завестись всякой ползущей дряни. Но, быть может, всякая дрянь уже живет в этих коробках? А плохое к плохому крайне редко притягивается.       Не знаю, что заставляет меня встать со стула и продолжить копаться под кроватью дальше — желание ли докопаться до правды или чистое любопытство. Во всяком случае, вместе с закиданным мною когда-то давно под кровать блоком питания от старого ноутбука, я случайно наталкиваюсь на простенькую, еще белую, коробку. Внутри какие-то книги. Я надеюсь найти там множество технической литературы или старых учебников Юнги, но этого в этой коробке почти не оказывается. За исключением нескольких изданий по робототехнике с яркими картинками — которые я тут же все спешно пролистываю, но все же откладываю книгу себе; старое издание статистики, где среди графиков регрессионного анализа также лишь непонятные для меня функции, построенные в трехмерном измерении. И еще одна — книга по психиатрии, где я нахожу бумажную закладку в месте, где подробно и с картинками объясняется эффект выученной беспомощности у животных. Плавающую мертвую крысу на поверхности я, кажется, запомню еще надолго. Черт! Точно — я же обещал помочь ему постираться...

***

      Юнги, впрочем как и всегда, возвращается домой довольно поздно — ближе к полуночи. Признаться честно, я довольно интровертен (хотя и не больше, чем Юнги), чтобы тосковать в его отсутствие. Поэтому еще долго сижу в ленивом ступоре на кровати, пока он раскладывает остатки своей работы на столе в комнате — похоже, что все же не успел что-то доделать. Последнее время он вообще пропадает целыми днями: бывает, что даже и не приходит ночевать, хотя и не сказать, что мы стали жить многим лучше. Быть может, он отыгрывается сейчас за то просранное время рядом со мной? За те несколько дней, что он упорно отрицает?       Он присаживается в полусломанное от моих вечных елозаний кресло, и то, неприятно скрипнув, двигается не в сторону стола, а от него. Юнги скрещивает руки на животе и, сползя вниз, прикрывает на мгновение глаза, пока экран его телефона не подсвечивается, громко вибрируя на столе. Он привстает, сонно проводит пальцем по сенсорному стеклу, но на звонок все же не отвечает. Замирает, убирая руку от экрана — та остается висеть в воздухе, слегка зажатая в кулак. Вибрирование не прекращается, и Юнги приходится взять телефон правой рукой. Он поднимает яркий экран в воздух, и моему взору открывается неожиданный источник этого звонка, любезно подписанный именем моего брата.       — Почему ты не берешь трубку?       — Потому что мы с твоим братом не в очень хороших отношениях для этого жеста, — с грустью отвечает он, позволяя пропущенному звонку потонуть среди десятки таких же.       — Ты вообще нормальный? — привстав с кровати, позволяю дерзить себе я. — А если это что-то важное? Его не было в сети и так довольно долго!       — Тогда почему бы тебе не ответить на этот звонок? — он спокойно протягивает собственный телефон в мою сторону, пока на экране вновь всплывает тот же самый номер. Я трясущимися руками тянусь в его сторону, неуверенно забираю телефон и тут же ощущаю теплоту задней панели, что вибрирует прямо в самый конец моих нервных окончаний. — Ну же... — странно подначивает он. Я делаю глубоких вдох и, зажмурив глаза, наугад жму по зеленой кнопке.       — Эй, привет! — даже с крепко зажмуренными глазами я спокойно могу узнать этот оживленный голос. Голос, что уже несколько раз присылал мне голосовые сообщения. — Ребят, вы чего не берете...? — также наугад найдя кнопку сброса, я отдаю — нет, буквально отбрасываю телефон обратно его владельцу.       — Что? Тоже не смог выдерживать этого? — с горькой усмешкой констатирует Юнги. Я делаю неуверенный кивок, пока Юнги открывает чат и вбивает туда какие-то предложения, за ходом мыслей которых я больше даже не хочу следить.       — Получается, с ним все нормально?       — Как видишь, — очевидно соглашается Юнги, открывая рабочий ноутбук, что тут же загружает ему вереницы бесконечного скучного кода. Загрузив знакомый мне браузер и увидев отсутствие Интернета, он отъезжает на стуле в сторону прибитой полки — той самой, на которой уже несколько лет лежит наш кустарный модем-роутер в виде дешевого телефона под оболочкой Юникса.       — И часто он тебе звонит? — как-то ревниво спрашиваю я. Юнги снимает этот телефон с зарядки и, очередной раз покапавшись в настройках, подозрительно смотрит на меня.       — Нет, это было в первый раз, — он отъезжает обратно к столу. — Я же уже говорил тебе, что мы не в тех отношениях с ним. Почему бы тебе не поговорить с ним самому?       Подобный ответ на минуточку ошарашивает меня. Если они в плохих отношениях, то как мой собственный брат мог оставить меня на него? Они испортились спустя время? Или плохие они всегда были только для больного разума Юнги? Что за бред?       Я долго сижу в замешательстве, переваривая явно ненужную сейчас мне информацию. Ведь в конце концов он имеет право на какие-то секреты или личную жизнь. Вот почему-то только именно эта последняя мысль озвучивается вслух — я рассмеиваюсь и, сам того не желая, привлекаю внимание сидящего тут же неподалеку за компьютером Юнги.       — Хочешь заказать пиццу? — с первого впечатления его вопрос звучит довольно грубо и не в тему, но я уже давно с ним живу, чтобы начать различать оттенки его настроения. За работой он всегда немного грубый. А поняв наконец, что продуктивно поработать в моем обществе вряд ли получится, становится еще более раздражительным. Поэтому отодвигает и поворачивает монитор ноутбука в мою сторону — словно тот мешает — и, не свернув ни единой вкладки, забирает лежащий рядом телефон. Моему взору открывается знакомая и довольно поднадоевшая картина: в этот раз черный экран с разноцветными строчками кода. Странно, потому что обычно он работает в приложениях, немногим отличающимся от обычного системного блокнота. Как тот, что я видел днем.       — Ну, только если мне не придется убивать ее в одиночку... знаешь, у хакеров в кино, — я делаю попытку его отвлечь, но он не отрывает взгляда от экрана телефона, пролистывая картинки меню. Я замолкаю на полуслове. Мне начинает казаться, что он не слушает. Но он слушает. Всегда.       — Что там у хакеров? — он сдержанно зевает и меняет положение тела, все также не отвлекаясь от «поиска» еды. Я замечаю, что левой рукой он сильнее сжимает плечо правой, почесывая и осторожно спускаясь ниже к предплечью.       — Я видел что-то подобное в кино… — указывая на экран, неуверенно продолжаю я. — Зеленые или цветные бегущие строчки… у тебя тоже...       — А-а… — протягивает он, словно этот вопрос ему уже не в первый раз задают, и тот маленько подзаебал его. Он на мгновение блокирует и убирает телефон в сторону и, пододвинув обратно к себе ноутбук, несколько раз кликает беспроводной мышкой и молниеносно вбивает что-то в командную строку — с такого расстояния мне мало что понятно.       — А что ты…       — Вот это? — он поворачивает компьютер в мою сторону и, убедившись, что я заткнулся и внимательно слушаю (или смотрю?) нажимает на «энтер». Белые строчки компьютера тут же заполоняют экран: ноутбук печатает сам и, кажется, что со скоростью света. Я сижу во сметении, с отвисшей челюстью стараясь подобрать нужные слова.       — Это работает? — спустя время, когда «взлом» заканчивается, я все также сижу и не верю в его гениальность.       — Что работает? — Юнги вновь разочарованно выдыхает и поворачивает ноутбук в свою сторону. — Пинг локалхост?       — А что ты взламывал сейчас вообще? — я даже встаю с кровати, чтобы подойти ближе и самостоятельно убедиться, что мне не показалось. Наклоняюсь к экрану компьютера через плечо Юнги — даже чувствую нить запаха кофе и энергетиков на его белоснежной коже, которые он пил все эти дни. Едва сдерживаюсь от непонятного мне порыва приобнять сзади — он ведь такой крутой — и чувственно положить свои руки ему на плечи. Интересно, как бы он отреагировал, коснись я случайно пальцами его шеи?...       В итоге получается что-то нелепое: будто я случайно касаюсь его и, стушевавшись, негромко хлопаю по плечам в знак дружбы. Юнги не поворачивается, хотя я знаю, что он это точно заметил. Не мог не заметить.       — Разве что собственный левый айпи-адрес… — он слегка улыбается, но тут же становится вновь серьезным. — Тэхен, я ничего не ломал, — продолжает он, откинув наконец голову назад и рассматривая мое вмиг разочарованное выражение лица. — Пинг локальной сети используется в девяноста девяти процентах фильмов про всяких хакеров.       — Да и тебе не хватает худи с капюшоном! — обманутый, тут же по-детски обижаюсь я, с разбегая плюхаясь обратно на кровать. Лицо неудобно утопает в складках подушки, но сменить позу я пока не решаюсь — мешает гордость — еще покажу Юнги, что готов пойти на сближение. Ну уж нееет!       — Хочешь научу?       Я все также продолжаю усиленно дышать в ткань подушки, переваривая последний заданный мне вопрос. Научить?       — Ты можешь научить меня взламывать?       — Нет, — тут же разочаровывает он. Я без всякого интереса отворачиваюсь обратно. — Тэхен, взламывать что-то — это не значить запустить какие-то строчки кода... или набор букв. Пойми... — пытается достучаться до меня он, — есть несколько видов деятельности, что может подходить под категорию взлома. Например, взламывают игры... взламывают Интернет-соединения и туннели, но по факту любой взлом — это лишь нахождение уязвимости системы, кода приложения или еще чего-то, — я все же с легким любопытством поворачиваюсь в его сторону, замечая, как он, развернувшись в мою сторону, пытается объяснить сложные вещи простым языком. И все равно сложно. — И зачастую поиск этих уязвимостей, особенно если прежде ты с ними никогда не сталкивался, процесс неимоверно долгий и скучный. Процесс рандомный. Поэтому, нет, я не смогу научить тебя взламывать в твоем понимании этого слова, — продолжает он, встретившись с моим неживым удрученным выражением лица. — Но я могу помочь тебе с какими-то азами, чтобы ты сам впоследствии мог учиться другим вещам. Самостоятельно. Тогда, когда меня не будет рядом, — я задумчиво приобнимаю подушку, одним глазом все равно наблюдая за действиями Юнги: тот, не дождавшись от меня ответа, уезжает на стуле обратно к своему телефону и, проделав привычные махинации по его разблокировки — у него это на удивление получается очень ловко, продолжает добавлять что-то в корзину.       Я не знаю, когда впервые начал замечать, что он больше не пытается от меня отгородиться — во всяком случае, не так грубо и открыто. Не физически. Разве что как-то иначе? И что означают его последние слова? Не будет рядом? Он что, собирается покинуть меня? Уехать куда-то надолго? Сдать в Интернат? Оставить на Чимина?       В голове вновь всплывает не дающая покоя картинка: почему он так суетливо пытался забрать доступ обратно? И что такое вообще в этих папках?       — Вставай! — приободряюще командует он. — Буду показывать тебе азы.       Я, немного повозмущавшись, неохотно встаю, также неохотно подхожу ближе и останавливаюсь позади него.       — Вряд ли ты захочешь программировать калькулятор... — он подпирает подбородок ладонью, с досадой щелкая мышкой и открывая абсолютно пустую подвкладку кода. — Но, допустим, тебе хочется систематизировать всех пользователей собственной игры. Для этого нам нужны массивы. В общем, — кажется, что объяснять математику ему намного проще, чем программирование. Он открывает какую-то программу, отдаленно напоминающую Эксель. — Каждый твой пользователь — это строка, — он на полном серьезе вбивает абсолютно левые, первые пришедшие в голову имена. Слегка размахивает в воздухе левой рукой, указывая на значения. — У них есть цифры... один, два, три, четыре. И так хоть до бесконечности... у нас же пока есть четыре пользователя, — я киваю, совсем отдаленно вникая в суть его объяснений. — Два из них, допустим, твои неприятели. Поставим это в связке ключ-значение, где ключом будет их имя, а значением — вот этот атрибут их качества... — он значительно усложняет мне жизнь, возвращаясь обратно на черный экран программы, вбивая исходные данные в кавычках, — поэтому и массив получается разным, разбитым на категории, как например массив яблок, массив груш, — он все же забавно при этом жестикулирует. — А все вместе...       — Юнги?       — А-а? — после нескольких секунд вбивания абсолютно непонятной для меня ерундистики, он все же, оживленный собственными запутанными объяснениями, отрывается от компьютера, посмотрев на меня. — Тебе что-то непонятно? Я могу иначе объяснить... — Пойдем лучше пиццу забирать.

***

      Идем мы недолго. Но даже эта ночь, после двух на редкость аномально теплых ночей, кажется мне болезненно холодной. Еще чуть-чуть, и пойдет снег. Тот самый колкий снег, что был десять лет назад, когда меня подобрали одинокого на вокзале. Ведь все же подобрали?       Я выдыхаю.       Меня сейчас интересует только один разговор и только один человек — тот, который идет от меня справа. В своей не по погоде теплой дурацкой куртке болотного цвета. Тот, на которого с причудой смотрят вот эти проходящие мимо люди и вон те, впереди, когда дойдут — тоже посмотрят. Но лично мне такой он нравится больше всего, эта придурковатая часть его — самая привычная, и мне не нужно ожидать от него чего-то непредсказуемого. Чего не сказать о том, что творится в его голове. Я много думаю о том, какая разительная пропасть разделяет нас — и это сейчас явно не про возраст. Он знает и понимает гораздо больше меня, хотя и не стремится выставлять эти знания напоказ. Скорее оставляет для себя. Там, где мне за ним никогда не угнаться. Потому что только он среди нас знает ответ почему и даже может заставить какие-то вещи работать.       Мои нервные размышления прерывает аляповатоя красная вывеска китайского ресторана. Такая, которую уже давно разучились вешать в этом городе. Разве что какие-то законченные любители всего старого, совершенно не смыслящие ничего в дизайне экстерьеров. Я уже открываю рот, чтобы озвучить свои мысли, как Юнги неожиданно для меня заворачивает в сторону чего-то, отдаленно напоминающее проход.       — Ты же пиццу заказывал? — я слегка отстаю от него, да и пройти в эту небольшую дверь одновременно вдвоем довольно проблематично.       — Да, и она тут, представляешь, есть, — мне приходится пересилить себя и зайти следом в место, так сильно ненавистное мною с самых детских лет.       Однако, пахнет внутри намного лучше. Я почти сразу расслабляюсь, с интересом рассматривая выцветшие картинки знакомых мне блюд — желудок, на удивление, успел о себе напомнить за ту непродолжительную прогулку, что мы с ним проделали. И плевать, что это — китайская еда, которую я ни за что больше не буду есть. Или, быть может?       — Если вдруг что-то хочешь, дай знать, — на всякий случай добавляет он, проходя к высокой стойке, за которой виднеется мужчина в возрасте или, скорее всего, его черная лысеющая макушка. — Я делал заказ на имя Юнги, пицца и говядина с бамбуком.       Говядина с бамбуком? С каких пор Юнги стал питаться красным мясом, а не есть одну лишь рыбу, изредка по праздникам позволяя себе курицу. Если Юнги сошел с ума в этом безумном мире... то, быть может, мне тоже стоит дать китайской забегаловке еще один шанс?       — И... — я торопливо всматриваюсь в картинки, словно если тут же не поспею с заказом, то Юнги напрочь забудет о своем же предложении. — А ладно, плевать, давай курицу с кунжутом.       — И еще одну курицу с кунжутом, — спокойно добавляет он, дождавшись, когда мужчина вновь обратит на него внимание. После чего поворачивается ко мне и после недолгой улыбки неприятно морщится:       — С кунжутом? Разве ты такое ешь? Бэ-э, она острая же... — я молчаливо возмущаюсь, — и не буду я за тобой доедать... не смотри так на меня... — помнит же он мои вкусы; я едва успеваю закатить глаза, как Юнги тут же меняет фокус своего внимания. — Сколько все вместе?       — Не собираюсь даже делиться! — претенциозно бурчу себе под нос, после чего припадаю локтями к стойке и с глупым выражением лица смотрю на стопку отсканированных страниц с меню. Ладно. Бывает. Юнги в это время расплачивается за заказ, а я замечаю коробку приоткрытых и знакомых мелков в его кармане. Невольно тянусь за ними — скорее больше опровергнуть очевидное, но Юнги также неожиданно поворачивается, кладет сдачу в этот же карман и, по привычке сгрузив мне все мелочь, дергает молнию кармана куртки вверх. Я же остаюсь с горстью такой же ненужной мне мелочи (кому я вру?) и коробкой пиццы, пока Юнги берет с прилавка в руки два других небольших пакета.       — С каких пор ты платишь наличкой?       — Так дешевле, — апатичным объяснением прилетает от него, пока мы идем к выходу. В этот раз без противно звенящих колокольчиков.       Попытка уйти от налогов уже давно не считается чем-то странным в Корее. Сейчас проще по пальцам пересчитать места, где налоги нормально платят. Вот только это раньше не трогало Юнги настолько, чтобы начать снимать деньги. До похрен на них. Откуда у него оказались те самые мелки? Он в спешке перетащил их в эту куртку вместе с остальными вещами, а потом забыл? Почему тогда пытался скрыть? Так сильно хотел замять тот инцидент?       И, кажется, это уже порядком осознаваемая мною ненависть — и не сказать сразу, к брату, отсутствие которого я терпел и терплю уже почти десяток лет. Или к Юнги, который начал откровенно врать и заимел от меня секреты — или, кажется, всю жизнь их имел, просто в силу своей детской наивности я думал иначе. Думал, что мы с ним одна семья.       — Ты так и не узнал, что случилось с моим братом? — за своими невеселыми мыслями я не успеваю заметить, как чуть не выбегаю на дорогу задолго до нужного знака светофора.       — Нет, — Юнги приходится чуть ли не рывком остановить меня, и я, потерянный, делаю полукруг, успев однако в повороте уловить такое же нерадостное лицо Юнги.       — Так у него что-то случилось?       — Я не думаю, — неохотно отвечает он. — Но я уверен, что с ним все в полном порядке, ты сам сегодня слышал его голос, — последние слова даются ему с особой тяжестью. Сигнал светофора спасительно меняется на зеленый, и Юнги, как-то по-детски схватив за предплечье, ведет меня по ту сторону дороги. — Почему ты так не хочешь спросить его сам?       — Это... просто я не хочу навязываться, а сам он мне почему-то больше не пишет.       — Ну и детский сад между вами... — тоже мне — ценитель хороших отношений; мы оказываемся по другую сторону дороги, где, завернув за невысокое здание в сторону, продолжаем путь через небольшой парк. — Ладно, честно обещаю, что я ему напишу...       Но на языке болтается совсем не это. А скорее что-то, что я панически боюсь сейчас озвучить, поэтому всячески гуляю вокруг да около. Мы еще с несколько минут идем по таким убитым ночным улицам города, и погода словно кипит от замерзающего холода, больно кусая меня за остывшие руки. И за Юнги не согреться — у того руки небось еще холоднее моих.       — Смотри, смотри... — он внезапно останавливается, достает телефон из кармана и тут же делает несколько спешных снимков на телефон. — Белочка!       — Да куда? — не понимаю я, пока он, пребольно вцепившись в рукав моей толстовки, направляет в нужную сторону. Мне удается заметить только промелькнувший пушистый черненький хвостик, больше похожий на небольшую кисточку для уборки пыли. Дурачок!       Я поднимаю глаза и сталкиваюсь с его наблюдательным взглядом. Его кожа опять смотрится болезненно, все сильнее бледнея на холоде. Опускаю взгляд чуть ниже: два пакета он держит в левой руке, а правую прячет сейчас вместе с телефоном в кармане парки. Чувствую, как секундная оживленность Юнги пропадает: тот громко выдыхает, устав терпеть мой молчаливый пронзительный взгляд и играть в эту ненужную никому молчанку. Он открывает рот, чтобы просто что-то спросить, но мне, как назло, в голову не приходит ничего лучше, как, крепко обхватив одной рукой коробку с пиццей, податься ему навстречу. Осторожно. Остановившись на полпути. Тихо. Весь мир внутри и снаружи замирает. Лишь слабый запах ацетона от его волос, по резкости чем-то напоминающий лак для ногтей. Запах, который я обычно не замечаю, а сегодня он выделяется особенно ярко. Слегка пыльный за лето привкус куртки, которую я чувствую ртом у него на плече. Я улыбаюсь — даже неудобно обнимать его так, когда сам уже из кожи вон лезешь, чтобы обогнать в росте.       — Тэхен, что с тобой происходит в последнее время? — я впервые замечаю, что он произносит мое имя без ошибок — на корейский лад, правильно делая ударение. Учитывая, что я ни от кого другого уже долгое время собственное имя не слышал, я вздрагиваю. Но обнимать из-за этого не перестаю. Даже напротив.       Но как бы я не пытался сильнее сжимать его, объятия получаются жалкими — по большей степени это я обхватываю его, а он просто позволяет себя обнимать. Просто позволяет стоять рядом с ним так непозволительно долго. Что-то, что он вообще не позволяет никому. Ведь так? Тогда... быть может, и я немного особенный для него? Мне так отчаянно хочется в это верить. Левая свободная рука едва касается вновь потрескавшейся кожи его руки, проводит по мелким ранкам — те всегда долго заживают — и неровным от вечных заусенцев ногтям; тянется выше, оголяя часть кожи у запястья и минуя холодный металл браслета. Сейчас.       — Ты ведь не оставишь меня также, как это сделал брат?