A[?]оmaly

      Не знаю, почему я ничего почти не могу вспомнить про этот город. Помню лишь обрывки, какие-то редкие кадры из сознания, но не эти широкие улицы с миниатюрными соснами, не невысокие здания; даже ярко-исписанная граффити стена не генерирует во мне ровно никакой реакции. Словно я никогда и не жил тут вовсе. Странно это все. Ситуацию спасает лишь нетипично словоохотливый Юнги, чьи рассказы мне никогда не надоедают.       Юнги идет, слегка наклонив голову и глядя себе под ноги — как он это обычно любит; прячет руки в кармане легкой куртки цвета слоновой кости, которую прихватил на всякий случай из машины, когда мы уходили. Он все еще улыбается — расслабленно и как-то несерьезно, и я ловлю себя на мысли, что никогда не видел у него такого лица. Особенно это странно подмечать, когда он буквально только что признался мне в том, что сознательно прижигает себя — плевать, даже если это помогает ему справится с какими-то внутренними демонами. Это же неправильно!       Центр уже наполовину пройден — остался где-то за спиной, и на смену широким улицам и небольшим площадям пришла шумная и ветреная набережная. Бесконечный шум от потока машин становится еще отчетливее, и Юнги приходится на какое-то время замолчать, дабы не вторгаться лишний раз в мое личное пространство и не перекривать машины, говоря мне прямо в самое ухо. Правда я и сам не против разрушить это мизерное пространство, о чем-то заговорить, но мои мысли сегодня куда громче меня самого, и я боюсь ненароком озвучить хоть одну из них.       Например, будет ли мой первый поцелуй с ним?       Какое-то время мы идем молча, словно все еще привыкаем друг другу, пока он не оборачивается в мою сторону и слегка не задевает меня локтем. Кажется, хочет что-то сказать, но лишь извиняется и отходит еще чуть поодаль в сторону. Вообще, за сегодня он уже несколько раз до меня таким способом домогался — даже я, без каких либо проблем с вторжением в мое пространство, чувствую себя сейчас некомфортно. Хотя не то чтобы некомфортно, скорее это меня озадачивает?       Глядя на волнующуюся за каменным парапетом реку, урывками я все же незаметно рассматриваю Юнги: его волосы время от времени поднимаются ветром от потока машин, а лицо находится в какой-то расслабленной прострации, где на губах застыла приятная улыбка. Словно он переживает лучшие моменты своей жизни. Неужели из-за меня? Из-за моей дурацкой олимпиады? Додумать дальше мне не дают.       — А вот здесь, — что-то припоминая, он неожиданно хватает меня за руку чуть выше запястья, и банка с содой слегка расплескивается не сколько от его резкого движения, сколько от моего нелепого способа держать ее. Не знаю, зачем я взял с собой эту дурацкую банку — выпить ее всю и после некрасиво рыгать всю дорогу как жаба не хочется. Выбросить ее недопитой — тоже душит, да и это считай негласный подарок. Оставить в машине? — Ровно десять лет назад твой брат счастливый звонил мне по мессенджеру, чтобы сказать, что его наконец приняли на работу. Десять лет, а помню как вчера... — он подается вперед, и у меня закрадывается подозрение, что в эти моменты настолько воодушевленный Юнги живет вообще не здесь, а где-то на другой планете.       — Из-за работы? — недоумеваю я. — Он, что, был таким придурком?       — Что? — переспрашивает Юнги, облокотившись о каменный парапет. — Нет, тогда просто были популярны вопросы из разряда «каким животным вы себя видите», ответ на который Хосок всегда давал довольно оригинальный, — он вновь обрывает невидимую стену расстояния между нами, переходя на смех. И мне уже нравится его редкий смех, нравится то, как он на меня смотрит — с теплотой, словно я его самый близкий и единственный друг. Нравится, когда он так близко, а еще нравится задевать его локтем и чувствовать его рядом с собой, пускай и через все эти куртки и толстовки.       — Как вы вообще познакомились? Ты и... — я тоже опираюсь о каменное ограждения и пытаюсь подобрать подходящее слово, чтобы не обидеть, — такие разные.       — Я стащил у него тачку...       — В смысле стащил?       — В игре, — уточняет Юнги, развернувшись спиной к парапету. — Была такая игра, там еще Чо... еще один мой друг... — он переминается с ноги на ногу, — в общем, тебе давали очки за прохождение побочных квестов, но нас эта игра уже так задолбала, что мой друг не придумал ничего лучше, как угонять чужие тачки, сажать туда игровых шалав и сбрасывать их вместе с машиной с какого-нибудь далекого обрыва... — он ведет рукой, дополняя свои слова необычными для него жестами. Его голос звучит на удивление эмоционально, и я даже начинаю верить, что он мог бы стать неплохим актером озвучки.       — И мой брат? — я округляю глаза, не припоминая ничего такого.       — Тачка твоего брата была одной из них... — он виновато выдыхает, — дорогая такая тачка, он хорошо в нее задонатил.       — Но брат говорил, что вы познакомились в фэнтези-игре!       — Твой брат просто имеет хреновую память, извини, — спокойно убеждает меня в обратном Юнги.       — Как и я... не знаю почему, но я почти ничего не помню про этот город, — с сожалением выдыхаю я и, отвернувшись от реки, начинаю рассматривать свои кроссовки. — Хотя ощущение, словно я забыл что-то очень важное...       — Тебе было шесть; говорят, людям свойственно не помнить ничего, что случилось с ними до пяти лет... а если это что-то плохое, то...       — Но ты же помнишь, — чуть ли не криком перебиваю его я, заслышав неугомонный шум от проезжающей мимо нас пачки машин и долговязой бетономешалки.       — Почти ничего не помню... и чем старше становлюсь — тем меньше из этого остается, — вижу как поднятый ветер треплет его волосы: он убирает их пальцами назад, когда те падают на лицо. — Почему тебя это так вообще напрягает? — он тоже повышает голос, чтобы я точно его расслышал.       — Просто кажется, что я забыл что-то очень важное в своей жизни, — Юнги понимающе кивает, немного поникает, но тут же переводит тему, уводя меня подальше с шумного моста.       — И все же... — продолжаю я спустя несколько секунд, — что такое сблизило вас? Ты такой... не знаю, скучный обычно.       — Да? — Юнги выразительно поднимает бровь вверх. — И что ты тогда со мной тут делаешь, если я такой скучный?       — Сегодня ты еще и неправильный, — я уже начинаю офигевать от своей прямолинейности. Даже дерзости. Быть может, его веселое настроение меня так расположило.       — Еще и неправильный?! — как-то очень громко возмущается Юнги, медленно продолжая свой шаг.       — Тебе ведь не двадцать шесть, да? — я делаю оборот полукругом и, остановившись прямо перед ним, отступаю два шага назад. — Ну признайся честно, — умоляю я, продолжая неторопливо пятится назад.       — Почему ты так считаешь? — удивившись, он подходит ближе. — Вот смотри — морщин нет! — убирает челку и показывает абсолютно гладкий лоб.       — Не знаю, — развернувшись, продолжаю не верить я. — Просто так себя в двадцать шесть не ведут!       — Не ведут?! — обиженно переспрашивает Юнги, о чем-то задумываясь. — Ладно, подожди, — он ускоряет свой шаг, и мне приходится чуть ли не перейти на бег, чтобы догнать его. — Сейчас докажу тебе обратное, — мы спускаемся по пологому склону, где сворачиваем в небольшую арку прямо под мостом. Я не успеваю ни обрадоваться, ни испугаться, как мы уже стоим в каком-то незнакомом мне дворе, слабо освещенным единственным фонарем вдалеке.       — Ну и для чего мы здесь?       — Будешь светить, — он включает вспышку на своем телефоне и отдает его мне. Я не успеваю что-либо возразить, как он, словно приценивая место поровнее и поаккуратнее, достает из кармана куртки небольшую коробку с белыми мелками, садится на корточки и рисует довольно ровную линию. — Какое было первое задание?       — Первое что? — переспрашиваю я в замешательстве, когда он поднимает на меня внимательный взгляд. — Задание из той дурацкой олимпиады? — теряюсь я.       И почему сразу дурацкой?       — Ты говорил, что не понял что-то из комбинаторики, — старается напомнить он. О... я прекрасно помню, что не решил. Более того, даже прекрасно помню почему.       — О нет, — делаю вид, что только что врубился. — Там было задание про самолеты и сидения, — все же сдаюсь и делаю два шага вперед.       Юнги внимательно слушает, пока я скорее наугад пересказываю условия задачи. После чего также внезапно отворачивается и начинает это все более понятно для себя записывать. Не знаю зачем, но я тоже опускаюсь на корточки и начинаю следить за спешными, но уверенными действиями Юнги. Хотя и сверху все кажется куда понятнее, но зато так лучше видно его сосредоточенное выражение лица.       — Откуда ты вообще это все помнишь? Из школы? Университета? — и на мгновение мне становится так грустно и завидно от осознания того, что я не мог быть с ним, возможно, лучшие годы его жизни. Никогда не смогу узнать, страдал ли он от подростковых закидонов или всегда был примерным мальчиком.       — В школе я любил сбегать с уроков, чтобы поиграть в Сталкер, — он отступает строку, отползает чуть ниже, и мне тоже приходится медленно ползти на карачиках вместе с ним. — В университет меня не взяли. Помню лишь, потому что сам после разбирался, — спокойно продолжает он.       — Но зачем? — искренне не понимаю я.       — Смотри... — перебивает вдруг он, присаживаясь на колени и убирая мешающиеся волосы назад. — Подставляешь обычную формулу перестановки, — мел чертит ее начало, и я тут же вспоминаю абсолютно все.       — Блин, но я ведь думал об этом... думал...       Юнги открывает рот, словно собирается добавить что-то еще, но вместо его приятного голоса я слышу незнакомый скрежет где-то неподалеку. Встревоженный, поднимаю голову в поисках источника этого надоедливого звука:       — А ну быстро уходите отсюда, бездельники!       Всего лишь пожилая женщина — быть может, ей не больше даже шестидесяти пяти, но крика от нее на весь двор. С враждебным выражением лица она обходит нас полукругом с левой стороны, словно патрулируя здесь по ночам свою территорию. Я опускаю голову обратно в надежде, что та поорет и все же уйдет. Главное не обращать на нее никакого внимания.       — И кто будет после вас убираться?       — Оно смоется дождем, — вдруг вмешивается в ее монолог Юнги. Отступает строкой ниже и, не особо обращая внимания на бабку, продолжает писать какие-то отдаленно знакомые мне вещи.       — Чего? — та, кажется, и глуховато слышит.       — Дождем смоется, говорю, — Юнги повторяет медленее и громче. Указывает на небо, и я тоже невольно поднимаю голову вверх. Звезд не видно — так-то в темноте под слабым фонарным столбом с улицы неподалеку мало что видно. Но запах прохладного сладковатого озона бьет прямо в самые ноздри. Будет дождь. Хороший даже такой ливень.       — Кто тебе тут будет мыть?       Мне кажется, или Юнги бросает куда-то под себя едва слышное «блять» ? Улыбаюсь, смотря как он трясет спутанными от повышенной влажности волосами и все-таки встает, неохотно поднимая руку вверх и показывая бабке зажатый между средним и безымянным пальцем кусок мела.       — Вандализмом занимаешься! — переварив это, тут же огрызается бабка.       — Математикой занимаемся, — сразу же спешит поправить Юнги.       — Математику надо было в школе решать, — возражая, кричит ему та, — а не когда уже здоровые такие оба. Надо работать... а они математику здесь решают, двоешники... — добавляет следом, но все же отступает, теряясь за железной дверью подъезда.       — Это тоже успеваем, — спокойно заканчивает про себя Юнги, после чего делает несколько шагов назад, словно оценивая только что нарисованное. Встречается легкой улыбкой с моим приятным смехом. Припадает обратно на колени и дописывает еще несколько значений, — все мысли из-за нее потерял... Посвети! — недовольно добавляет следом, заметив, что мой телефон сейчас скорее освечивает мои собственные белоснежные кроссовки, а не великое математическое творчество Мин Юнги. — Двадцать восемь факториал на семь факториал, сокращаешь лишнее... — мел с уже неприятным скрежетом заканчивает последние строки решения. — Дальше посчитаешь с помощью калькулятора, — Юнги отползает в сторону, и, несколько раз стряхнув с ладоней остатки известняка, поднимается на ноги. Бросает сиротливый взгляд на мою банку с содой, недолго сопротивляется и протягивает руку ко мне:       — Можно?       Я сразу же отдаю прохладный напиток, после чего только киваю. А надо бы наоборот.       — Ты здесь жил? — я не без интереса осматриваю местность вокруг: три высотных здания, два из которых в серой, а один — в бежевой побелке. Единственный двор, напрочь запаркованный машинами где только можно.       — Да, когда был совсем маленьким, — он вытирает руковом место, где я только что пил. — Ты слушал меня вообще? — добавляет чуть погодя, неприятно морщась от сладости напитка. — Может, что-то разъяснить?       — Да! То есть, нет! — тут же подхватываю я. — Подставляем форумулу... потом... — я суетливо ищу в глазах Юнги одобрения, пока пытаюсь разобрать хоть что-то написанное его красивым почерком. — Потом сокращаем... там же вообще легкая формула... слушай, — резко меняю вдруг тему я.       — М?       — А чего ты такой счастливый сегодня? — пользуюсь случаем и отдаю ему его телефон обратно.       — Разве? — недоумевает Юнги, отрывая наконец взгляд от собственного творчества. Здоровенные капли дождя приземляются одна за другой; я поднимаю голову, и одна — особенно крупная — даже умудряется пребольно заехать мне по носу. Из-за темноты самих туч не видно, но, судя по раскатистому грому, дождь будет хороший. Единственный фонарь в этом переулке даже подтверждает это, мигнув темно-пшеничным цветом и распугав на время майских мошек. На мою руку с уже возвращенной и почти пустой банкой содой приземляются прозрачные капли — дождь усиливается, и часть из них попадает даже в сам напиток, глухо отплясывая по пустому алюминию.       Убрав банку в левую руку, я достаю из кармана свой собственный телефон и тут же поднимаю его над решением, стараясь уместить все в один четкий кадр, пока моросящий дождь разводит на моем экране скользкие лужицы.       — Ага, я никогда не видел у тебя такого настрое...       — Бежим, — Юнги неожиданно хватает меня чуть выше запястья, слегка дергает на себя, пока я, ошарашенный, бросаю взгляд через плечо на рисунки мелом и еле-еле семеню ногами, постепенно все же переходя на бег. Картинка в телефоне все равно получается размазанной из-за нехватки света.       Запыхавшись, мы добегаем до первого ближайщего навеса — бежать до машины попросту глупо; за эти двадцать-тридцать минут бега у меня даже трусы успеют промокнуть насквозь. Я уже успел изрядно промокнуть за эти полминуты, а вьющиеся от влаги волосы Юнги чуть подупасть, потеряв часть привычного объема. Никогда не думал, что они у него такие длинные — мокрыми почти достают плеч.       — Переждем тут какое-то время... потом, когда ливень чуть утихнет, побежим обратно к машине... — я киваю. — Тут не очень далеко, я вел нас полукругом, может минут пятнадцать, — отдышавшись, продолжает он. Замечает наконец работающий все это время фонарик телефона и, выключив, убирает его обратно в карман.       Только сейчас я понимаю, что за весь день, что он провел со мной, ни разу не видел его курящим. Да и раньше при мне он старался никогда не курить. Поэтому видеть его сейчас таким — смотреть на то, как он достает из штанов пачку сигарет, вытаскивая одну, зажимает между губ и, отвернувшись, чиркает зажигалкой — довольно странно. Красиво. Хотя я знаю, что эта его вредная привычка отнюдь не красивая.       Яркое пламя освещает его лицо так неожиданно эффектно, что я на мгновение задерживаю свой взгляд на теплом желтом на его щеке. Глаза блестят даже сквозь линзы — сегодня они несколько другие — и это не из-за капель дождя на его ресницах. Юнги смотрит на меня с улыбкой, со всей нехарактерной ему детской непосредственностью, хотя глаза у него все равно какие-то другие. Совсем не детские. Скорее повидавшие многое. Как и у Чимина. И почему я этого раньше не замечал?       Я прислоняюсь к холодной стене, отвожу руки за спину и медленно веду губами, смотря как Юнги затягивается, смакуя. Сейчас? Мне так хотелось отнять у него эту сигарету. В своей глупой голове я уже напридумывал разного: вот я отталкиваюсь от стены и, как-то неуклюже отобрав сигарету из рук, делаю затяжку. Хочу показать, что тоже умею курить. Смотрю глаза в глаза, насмехаясь. Тянусь ближе, закрывая глаза.       Зачем-то закрываю их и в реальности. Замираю, стоя почти в полуметре от него: отойти дальше ему не дает небольшой навес крыши, а подойти ближе — значит точно вторгнуться в мое личное пространство. Я и не против. Просто не особо хочу вторгаться в его. Или хочу.       Мы с ним примерно одного роста. Если я сейчас сам просто подамся вперед в момент, когда Юнги убирает сигарету ото рта, то у меня получится сделать свой первый поцелуй довольно запоминающимся и романтичным. Но что дальше? Черт, а я честно не знаю, что делать дальше. Он хоть и не отец и не брат мне, но заменяет сейчас опекуна. Черт, и сказал бы я когда-то собственному брату, что хочу поцеловать его лучшего друга?       Юнги словно читает мои мысли: наши взгляды встречаются в тот момент, когда он, оттолкнувшись от колонны, собирается выбросить окурок. Дождь не особо прекращается; даже напротив — со всей одури бьет крупными каплями прямо по асфальту, поднимая ввысь вместью с пылью такой знакомый запах влажной земли.       — Знаешь, мне это кое-что напоминает... — шагает ко мне и заботливо надевает на голову капюшон, чего я сам почему-то сделать не догадался.       — Что? — спрашиваю уже дрожащими губами и тут же приподнимаюсь в более устойчивую позу. Юнги снимает с себя куртку и, аккуратно надев на меня, рассправляет рукава, зачем-то застегивая молнию до упора. Та неприятно щемит у подбородка.       Вновь прикрываю глаза. И все, что я сейчас хочу — чтобы этот день стал еще дольше, чтобы вообще никогда не заканчивался.       — Твой брат тоже не умел одеваться по погоде, — он с улыбкой припадает к стене рядом и, наверное, смотрит на то, каким глупым я кажусь сейчас в его глазах. — Похоже это передается по наследству, вместе с генами.       — И причем здесь вообще мой брат? — неподатливая молния съезжает чуть ниже и, оставив ее где-то на уровне чуть ниже собственных ключиц, я свободно выдыхаю.       — Ты мне его напоминаешь.       — Чем же это таким? — упрямо настаиваю я. Невольно сердясь на то, что он испортил мне момент.       — В общих чертах, — Юнги все еще стоит в шаге от меня. После чего, заметив развязавшиеся шнурки на своих кедах, склоняется и неторопливо зашнуровывает их обратно, пряча лишнюю часть за складками ткани. Быть может, сейчас?       Я делаю неуверенный шаг вперед, предательски шаркнув по сколотому гравию:       — Хочу...       — Домой? — поднявшись обратно, пытается предугадать Юнги. Смотрит в глаза, словно пристально наблюдая за каждыми движениями моего лица. Моими эмоциями.       — Ну... не совсем...       Потупленный взгляд. Пожав плечами, он отворачивается, всматриваясь в лужицы на асфальте. Момент окончательно просран.       — Ладно, пойдем, — он на всякий случай вытягивает ладонь наружу. — Кажется, дождь немного стих, — после чего выходит из-под козырька навеса и, обернувшись назад, призывает меня скорее следовать за ним. В этот раз за руку не берет.       Идти быстрым шагом под слабо моросящим дождем приходится недолго: через пять минут он вновь усиливается, постепенно переходя в новый, более сильный ливень... и рано или поздно нам приходится сорваться на торопливый бег.       Уже в салоне я снимаю мокрую куртку с себя, сворачиваю ее в клубок и бросаю на заднее сидение. Капюшон толстовки тоже промок. Я тяну ее на себя через горловину, и остаюсь только в темно-бежевой футболке. Юнги не спешит раздеться следом, хотя даже издалека видно, что его полосатый черный лонгслив насквозь промок. Вместо этого он включает кондиционер на обогрев, и, пока он копается с кнопками на приборке, я замечаю как под потоком воздуха капля с его носа падает прямо в разрез джинсов. Словно завороженный, смотрю на эту картину. Его волосы представляют из себя слегка волнистую светло-русую мочалку: крупные пряди, которые он постоянно убирает назад правой рукой. И мелкие волоски, что словно стекают по его лбу, задевая темные ресницы. Я даже начинаю думать, что такой — более темный — цвет волос ему идет даже больше. Гораздо больше.       — Так что ты там хотел? — напоминает мне вновь он, поднимая голову и апатично протирая телефон относительно сухой частью кофты. После чего вставляет его в зажим над приборкой. Машина, согревшись, начинает постепенно сбрасывать холостые обороты. На парковке этой ночью мы совершенно одни.       Я смотрю на все еще слабо улыбающееся, хотя и усталое лицо Юнги и ощущаю себя каким-то несогрешимым, неспособным на ошибку. Медленно подаюсь вперед, но вовремя останавливаюсь, чего-то испугавшись. Смотрю в такие же испуганные глаза напротив. Юнги от моего неожиданного движения даже рефлекторно пятится назад, слегка отворачивая голову и отползая почти до самой двери.       — Поцелуй меня, — сам не понимаю, как такое могло сорваться с моих губ. Смотрю, как улыбка тут же покидает его лицо; он в шоке приоткрывает рот, но не для того, чтобы меня поцеловать. Сначала смотрит с каким-то недоумением, после страхом, ужасом... даже брезгливостью? — Ты бы видел свое лицо! — я спешно возвращаюсь обратно на свое место, театрально смеясь. Вот только смех получается у меня какой-то дикий. Юнги сглатывает появившуюся из ниоткуда слюну и неуверенно тянет правую руку к коробке передач.       — Не шути больше так, — расслабившись, просит он. Я лишь стыдливо киваю головой.       Уже в реверсе незакрытая дверь машины неприятно стонет, и Юнги приходится с раздражением открыть и закрыть ее вновь. После чего, зажимая одновременно сцепление и тормоз, тянется в сторону бардачка. Я тут же забираюсь с ногами на сидение, весь вжимаюсь, позволяя Юнги забрать оттуда... очки? Что? У него крыша поехала, что ли? Он же прямо сейчас носит линзы.       — Давай я лучше укажу дорогу в навигаторе, — пока мы неторопливо выезжаем с парковки, я ловко забираю телефон из зажимов и пытаюсь скорее унять собственное беспокойство. Хорошо, что тот не успел заблокироваться. Дрожащие пальцы постоянно промазывают — и какая тут помощь — но спустя несколько минут мне все же удается проложить нужный путь. — Думаю, что для начала Сеул подойдет, — возвращаю телефон обратно, невольно встречаясь с до сих пор озадаченным лицом Юнги. В очках он смотрится необычно — явно прибавляет ему несколько лет.       — Знаешь... — кажется, что выносить это молчание не под силу даже ему. — Можем еще куда-то сходить... если...       — Давай лучше домой, — вертя головой, не соглашаюсь я. Отворачиваюсь в сторону окна. Еще чего придумал — и так достаточно нашатались черт-те где.       Какое-то время мы едем в абсолютно гробовой тишине. Я не чувствую даже собственного дыхания, разве что в уши неприятно отдает стуком сердце. Я не знаю, почему вообще посчитал, что Юнги способен разделить мое тупое чувство. Даже в теории. Более того, мне еще не исполнилось восемнадцати. А через два с половиной года может многое измениться. Например, он может возненавидеть меня. Или я его разлюблю — сейчас даже очень на это надеюсь. Раздумывая об этом, я не замечаю, как несколько раз нервно ударяю себя по лбу. Юнги хоть и не обращает на меня никакого прямого внимания, уверен, прекрасно чувствует мою напряженность.       И, кажется, он только сейчас понимает, что совсем не нуждается в очках. Выехав на широкую трассу, снимает и отбрасывает те в сторону — в отсек подлокотника, откуда я достаю их и бережно кладу обратно в чехол. После чего отворачиваюсь, смотря в одну точку. И все также охуеваю от того, что натворил всего несколько минут назад. Я скорее от безысходности открываю окно навстречу разыгравшемуся во всю ливню, и, слегка высунувшись, втягиваю приятный озоновый запах. Мимо по тротуару пробегает пара парней, прячутся под каким-то картонными коробками, и я безумно рад, что больше не нахожусь на их месте. И плевать, что косой дождь умудряется пребольно царапять мою левую щеку. Меня больше напрягает скорость, с которой машина сейчас разгоняется.       Вернувшись обратно в салон, я опасливо и уже довольно открыто смотрю на спидометр — стрелка постепенно переваливает за сто сорок, приближаясь к ста шестидесяти. Ветер начинает свистеть в ушах, и мне приходится закрыть окно. Я начинаю нехило паниковать, хочу уже что-то сказать, как на приборке загорается неизвестный номер. Юнги бросает скептический взгляд, но все равно снимает трубку. Какое-то время человек по ту сторону молчит, и я лишь слышу как эхом отдается через динамик шум нашего же двигателя — звуковую изоляцию погрызли какие-то грызуны, и с тех пор шум мотора стал куда более очевидным.       — Ты что, в машине? — раздается хриплым голосом спустя время. — Еще и на громкой связи?       — Твое какое дело? — огрызается Юнги. Удивившись его внезапной агрессии, я невольно вздрагиваю и обращаю свое внимание. Но, посчитав, что это тоже не мое дело, тут же отворачиваюсь к окну. Залипаю в одну точку — мимо проносятся деревья, листва на которых расцвела только недавно — но все равно краем уха вслушиваюсь в их разговор. Не могу иначе.       — Как удобно... — выдыхает человек по ту сторону. Я прищуриваюсь: его прокуренный голос мне кого-то отдаленно напоминает, но вспомнить так сразу я могу. — Думал, что я тебя не найду? Номера телефонов для начала меняй почаще, — и голос этот похож чем-то на лай собаки. Такой знакомый.       — Ой, заткнись... не тебе меня учить...       — А Тэхен? — резко меняет тему собеседник. Я с удивлением поворачиваю голову, вслушиваясь уже в каждое сказанное слово. Юнги замечает мою заинтересованность и быстро тянется к кнопке динамика. — Может мне стоит рассказать, что слу... — остаток предложения мне на дают дослушать. Юнги, будто чего-то испугавшись, резко переводит звонок на беспроводные наушники, так удобно оставленные им в углублении на приборке. Я чувствую себя обиженным, словно у него появились от меня какие-то новые секреты, знать которые мне пока еще рано.       — Погоди-погоди, — спустя время наконец слышу беспокойный голос Юнги — удивительно, но по его внешнему виду этого не сказать. Вот только он поддевает ногтем расковыренный заусениц на безымянном пальце — всегда так делает, когда волнуется. — С этого места давай лучше поаккуратнее... — я тоже толкаю его в локоть, приказывая снизить хоть немного свою долбанную скорость. На удивление, даже без слов Юнги меня слушается. И вместо ста семидесяти мы плавно возвращаемся обратно к ста тридцати.       Спустя несколько минут молчания он с раздражением завершает звонок — отсюда не понять, кто сделал это первым — и рассерженно отбрасывает кейс с наушниками обратно на приборку. Тогда мне казалось, что я навсегда запомню этот номер, любезно определенный темно-голубым дисплеем машины: после восьмерки идут две пятерки на конце.       Я смотрю на серьезный профиль Юнги, который до сих пор ничего не произнес с того разговора — только молчит, сосредоточенно смотря на дорогу впереди себя. Он слишком громко дышит, словно специально это делает. Словно пытаясь успокоиться. Я вновь отворачиваюсь, решая не напрягать его лишний раз своим пристальным взглядом.       — Я закурю?       — А? — я даже не сразу понимаю, что он сейчас обращается ко мне. Запоздало поворачиваю голову, в надежде увидеть его уже закуривающим. Нет. Действительно спрашивает разрешения. — Да, если хочешь, — зачем-то добавляю следом, безразлично вжавшись в сидение и зачем-то вновь отвернувшись в сторону.       Мог бы и не спрашивать. Но мне даже приятно, что спросил. Улыбаюсь. И все же...       — Кто это был?       — Так... — неохотно бросает он. — Коллега, который не слишком любит оставлять мне лестные отзывы. Можно сказать, мы с ним даже враждуем, — добавляет следом, приоткрывая окно и стряхивая туда пепел от сигарет.       — А откуда он знает меня?       — Поверь, он знает всех, с кем я живу или общаюсь, — с переигранным раздражением разъясняет он.       Сигареты в этот раз не помогают Юнги. Обычно после них он успокаивается и становится излишне добрым, но сейчас... сейчас они еще больше разволновали ему нервы. Юнги выглядит бледнее обычного, постукивает подушечками пальцев по кожаной обивке, и я начинаю боятся, как бы он не отключился прямо за рулем. Быть может, у него сахар опять подскочил?       Мимо отдаленно проносится поезд — я слышу это не столько через приоткрытое окно машины, сколько по вибрации на дороге. Юнги тоже это замечает и зачем-то резко выкручивает руль на съезд с дороги — машину даже успевает занести на этом повороте; скорость все больше падает — уже до семидесяти пяти километров в час, пока он, колеблясь, уводит седан с дороги к обочине. Вдавливает сцепление и тормоз до упора, и автомобиль начинает сильно вибрировать на предохранительных полосах. У меня в голове смешивается все до такой степени, что я не знаю, за что держаться.       — Черт возьми! — охреневаю я, когда машина наконец останавливается буквально в паре метров от начала ограждения реки. Если бы не горка, мы бы точно разбились. — Ты что, с ума сошел? А если бы мы пробили это и полетели прямо вниз? — в истерике я поворачиваюсь к нему, показывая рукой прямо вперед — на невысокое железное ограждение дороги, ярко подсвеченное фарами машины.       — Подожди тут немного, — отстегнувшись, спокойно просит он меня. Я замечаю, что глаза у него какие-то странные, а сам он погрузился в непонятный мне транс. — Я вернусь, — пьяно заверяет он меня, после чего выскакивает из машины, захлопывая дверь.       — А ты не охренел? — я тоже злюсь; приподнимаюсь на своем сидении, но ремень безопасности не дает мне это сделать до конца. Спешно пытаюсь отцепить его, в то время как Юнги уже успевает перелезть через ограду и, спотокнувшись, скатиться вниз по склону, навеки пропадая из поля моего зрения. — Придурок! — кричу вслед из-за приоткрытой двери; выхожу из машины, и, неспешно дойдя до самого обрыва — если его так можно назвать — очень не хочу идти следом в темноту. Сказал, что скоро вернется — значит вернется.       Я разворачиваюсь и, громко шаркая кроссовками по асфальту, медленно бреду обратно к машине. Мимо на высокой скорости проносится какой-то черный внедорожник, лишний раз поднимая влажную пыль с дороги. Они что, все тут чокнутые — так гонять?       Какое-то время я нервно хожу вокруг машины — прикусываю костяшку, после чего останавливаюсь, припав к еще теплому от езды капоту. Жду несколько минут и, заебавшись, все же решаю идти следом. Осторожно перелезаю через ограду и — шаг за шагом — неторопливо сползаю с уклона. Довольно долгое время я бесцельно бреду по обхоженной кем-то тропинке, и лицо то и дело царапают колючие ветви деревьев, в темноте которые я не всегда даже успеваю замечать. Я хочу позвонить ему, но тут же вспоминаю, что этот придурок оставил и свой телефон в зажиме для навигатора.       — Блять, ну какой же идиот! — ругаюсь во всю. Один хрен в этой лесополосе меня никто не услышит, кроме разве что самого Юнги. Но, заслышав звук приближающего поезда где-то неподалеку, я внезапно прозреваю. В голове все встает на свои места: мне становится так предельно понятно, где искать Юнги, и я почти тут же нахожу путь, сворачивая к источнику звука. Запыхиваясь, выбегаю к реке, но немного промазываю — не с той стороны. Влага после дождя поднимает над поверхностью туман, и в этом самом тумане мне прекрасно видно Юнги, что зачем-то запоздало опускается сейчас на рельсы прямо перед сигналящем ему навстречу составом, ложится лицом вниз и закрывает голову руками. Он что, хочет покончить с собой? Или это какой-то идиотский способ справиться с волнением?       — Юн...!       Поезд проносится прямо над ним, и я, отвернувшись, зажмуриваю глаза, молясь, чтобы с ним все было хорошо. Господи, надеюсь он знает, что делает.       Чертов состав, наверное, насчитывает вагонов триста, потому что он никак не собирается заканчиваться. И все это время у меня сердце уходит в пятки. В груди вакуум, а стуки колес врезаются мне прямо в самую голову и безбожно трепанируют там черепную коробку. Мир вокруг меня вдруг становится таким большим и деформированным, а я сам — таким маленьким и беспомощным. Словно меня вновь лихорадит под сорок. Я до сих пор вижу длинный грузовой состав с разноцветными вагонами, вот только его звуки мне кажутся какими-то приглушенными и далекими. Голова кружится. Я постепенно оседаю на колени и, увидев наконец в густом тумане неторопливо поднявшуюся знакомую фигуру, падаю куда-то в сторону, пребольно приложившись головой о щебень.