Just Christmas / Обыкновенное Рождество

Малфои покинули кабинет министра спустя несколько минут — или часов, или дней — после того, как чинным гуськом продефилировали по коридору и скрылись — тоже гуськом — в этом самом кабинете. Молодой папарацци, внимательно следящий за ними из ниши с постаментом и громоздящемся на нем бюстом Улика Гампа не мог утверждать это наверняка по двум причинам. Во-первых, бедняга торчал в этой треклятой нише со вчерашнего дня — или с позавчерашнего? — под мантией-невидимкой, вследствие чего потерял счет времени. Даже сам Мерлин, на которого у волшебников было принято чуть что ссылаться, скорее всего, пожал бы плечами, если бы ему задали вопрос, сколько времени прошло с тех пор, как конкретно этот папарацци застрял в Министерстве магии (и наверняка добавил бы, что ему плевать на это с Небес обетованных). Во-вторых, несчастный не имел возможности ничего сказать даже шепотом, ибо вместе с ним начинал говорить треклятый бюст первого министра, на который отчего-то не действовало заклятие немоты. Спросить самого Мерлина о причине сего казуса, он бы, скорее всего… Впрочем, это не важно. Гораздо важнее то, что между колдоснимками, мысленно обозначенными как «Малфои до» и «Малфои после», можно было найти несколько весомых отличий. Одно из них бросалось в глаза перво-наперво, ибо Люциус и его сыновья показались из кабинета в колпаках Санты, которые министр в течение суток нахлобучивал на головы всем, кто по той или иной причине посетит его кабинет. Так в объектив колдокамеры попали: заместитель министра (парень был бы рад вспомнить, как его звали), Аластор Муди (этого хочешь-не хочешь, запомнишь), домовики, хором поющие «Мерлин, храни министра» и какой-то левый чиновничий проходняк — человек десять-пятнадцать. Папарацци был неопытным, но осторожным, и потому колдографировал все, что могло иметь хоть какую-то ценность (то есть, все, включая Мерлином долбаный, в дело и без дела трындящий кусок мрамора имени первого министра, который, ну мало ли, для статьи сгодится). Колпаки чудовищно сочетались с роскошными малфоевскими мантиями дорогущего черного бархата и, ко всему прочему, оказались намертво приклеенными к блондинистым головам. Определенно, эти кадры имели все шансы стать рождественской сенсацией. Папарацци, который, сидя в нише, извел почти всю пленку на ничего не стоящий проходняк (Муди — не в счет, хотя этого вряд ли кто-то купит, ибо судиться с легендой Аврората и доказывать, что снимок сделан не с целью навести порчу, не охота было ни одному издательству), с трудом верил своему счастью. Лишь только дверь в кабинет министра закрылась за его спиной, Малфой-старший тут же попытался стянуть криво напяленный головной убор, но не тут-то было. Угодливая улыбка, напротив, сползла с гладко выбритого холеного лица без труда, как только закрылась эта самая дверь. Счастью парня с колдокамерой не было предела, ведь он успел запечатлеть моменты, демонстрирующие не только смену выражений лиц Его Чистокровного Магнатейшества, но и борьбу последнего со злополучным колпаком, упорно не желающим сниматься. Затвор щелкал бесшумно, даже вспышка была отключена в целях конспирации, однако, от мысли, что ценные кадры представителей элиты волшебного сообщества можно будет очень выгодно толкнуть не только в «Пророк», папарацци не удержался от тихого и весьма довольного взвизга, чем спровоцировал речитатив растреклятого бюста. На сей раз живой кусок мрамора принялся декламировать свое ежегодное, во времена нахождения на посту, рождественское поздравление и этим привлек внимание наследников Его Магнатского Превосходительства. Один оказался настолько любопытным по части представителей магической власти, что, поздоровавшись, принялся изучать вдохновенно звездящий кусок мрамора со всех сторон и в результате наткнулся на невидимую преграду. Преграда, успев понять, что профукала момент, когда надо сматывать удочки, тихо выругалась, споткнулась, выронила камеру, затем громко выругалась и попыталась поднять камеру с пола. Любопытный наследник Его Магнатейшей Чистокровности оказался еще и очень проворным, поэтому преграда выругалась еще раз и со злости пнула носом ботинка мраморный, мать его, постамент. И по чистой — или не совсем чистой — случайности попала туда, где по законам анатомии должна была находиться пятая точка. Кусок мрамора на секунду закрыл варежку и, повернув увенчанную париком голову к теперь уже местами видимому нарушителю спокойствия, открыл ее снова, чтобы отдать приказ схватить мерзавца и приговорить его к поцелую дементора. Оба Малфоя-младших в копия-папы-мантиях и колпаках Санты дружно пытались то ли включить чужую камеру, то ли выхватить ее друг у друга из рук. Папарацци едва успел подумать, что у одного из них — малолетнего любителя министров магии — под колпаком примерно то же самое, что на каменной голове Гампа. Его Премагнатейшество как раз в тот момент оказался прямо перед носом и принялся то ли договариваться о размере выкупа драгоценных кадров, то ли объяснять, чем грозит несанкционированное вторжение в личное пространство. Воцарившийся в коридоре хаос, к сожалению или к счастью, выудил из кабинета ныне действующего министра магии, которому поистине рождественским чудом удалось совершить сразу несколько подвигов: заткнуть статую предшественника, отобрать у Малфоев-младших камеру, всучить ее обратно владельцу и с видом великого примирителя попросить последнего сделать групповой снимок «на память». Перед этим он заверил негодующий монумент, что после колдосессии преступника непременно возьмут под белы руки и отведут на процедуру душевысасывания. Преступник на секунду даже поверил, но компанию кое-как, трясущимися руками, все же отщелкал. Верхняя часть Гампа, на парикастый кочан которой его преемник с удовольствием напялил колпак, мстительно улыбался и скалил зубы на рождественском колдо-фото. Наконец, несчастного-счастливого папарацци увели из коридора под мстительный хохот бюста и прощальные напутствия министра, который с добродушно-придурковатым видом желал им добра и махал вслед пухлой ладошкой. Его Чистокровная Светлость весь путь по коридору цедил сквозь зубы что-то об Империусе Дамблдора, подмоченной репутации, неприкосновенности частной жизни, снова о подмоченной репутации и, в конце концов, жестом отозвав парня в сторону, предложил ему сделку — чек на восемь сотен галлеонов в обмен на всю пленку. Парень хотел было рассмеяться (серьезное лицо Малфоя в этот момент очень прикольно сочеталось с сидящим набекрень колпаком Санты), но сдержался и в итоге они сторговались до шести с половиной сотен наличными, плюс рождественское групповое колдо «на память», колдо хромающего по коридору Аластора Муди с пометкой «после» и еще пара селфи с недовольно звездящим бюстом Улика Гампа, тоже «на память». Остальное забирает Малфой. Избавленный от необходимости выписывать чек, Его Магнатейшество состряпал надменно-брезгливые щи (которые ну очень прикольно сочетались с пресловутым колпаком и ситуацией) и, взмахом палочки набив рождественский носок кучей золотых монет, непонятно откуда взявшихся в его кармане, отлевитировал носок в руки репортеру, кликнул сыновей и удалился, ритмично стуча тростью по выстланному фиолетовыми дорожками полу. Папарацци был безмерно счастлив, вернувшись домой, и потому с порога затеял игру «дождь из галлеонов», а чуть позже был заинтригован, случайно обнаружив на дне носка забытое там приглашение на рождественский прием в Малфой мэноре.

***

В предрождественской программе Люциуса следом за визитом к министру значилось посещение Отдела правопорядка. Поэтому, стоило им спуститься на уровень ниже, Уильям и Перси первым делом потащили отца в Штаб мракоборцев. Люциус готов был публично признать себя банкротом (ну, или геем), лишь бы не появляться в проклятом штабе в проклятом колпаке, который Фадж (который на самом деле Дамблдор, которого спалило желание «то ли подъебывать, то ли подкатывать» и пакет с лимонными карамельками) всучил ему Объединенной Силой Добра и Авторитета. Внезапно обанкротившись, Люциус так же внезапно разбогател бы, и от внезапной смены ориентации бы как-нибудь уж отмазался. Когда колпак набекрень все волшебное сообщество в целом (и Фабиан Пруэтт в частности) будет припоминать ему, как и горжетку в поезде, всю оставшуюся жизнь. Люциус сперва не понял, отчего вдруг Уильям и Перси одновременно фыркнули и разразились смехом, стоило им только появиться на пороге Мракоборческого центра. Аврорат выглядел точно так же, как и всегда — самое смешное, что могло обнаружиться в его стенах, увешанных портретами разыскиваемых преступников, это… портреты разыскиваемых преступников. Люциус в недоумении застыл, глядя на то участок стены, где в последний год красовался большой портрет Игоря Каркарова. На его месте висело фото незнакомого субъекта в концертной одежде, у которого с Каркаровым было общего только две вещи: высокий рост и, судя по всему, мужской пол. Хотя кто его знает, этого Каркарова… Оглянувшись на детей, Люциус понял — их внимание привлек вовсе не Каркаров, который даже близко не был Каркаровым, и даже не кто-то другой из беглых преступников, ибо от беглых преступников на этом стенде мало что осталось. Даже вместо фамилии Игоря Люциус обнаружил какого-то «Киркорова», а портрет Беллатрикс Лестрейндж, которая два месяца назад снова сбежала из Азкабана, забыв прихватить законного супруга, и вовсе убрали со стенда. Люциус ухмыльнулся. — Когда-нибудь Скримджера это дело заебет и он объявит ее вне розыска, вот увидишь. — А потом Лестрейнджа это дело заебет и он подаст на развод. — Меня вот это все уже давно заебало, однако, всем класть, кроме тебя и… стой. Еще раз скажи «заебет». Клянусь, Цисси не узнает об этом. — Цисси уже давно знает, не волнуйся. — Хорошо, Дракоша не узнает. — Дракоша спит. — Вы затем сына Драко Дормиенс Пруэтт обозвали, чтобы он не слышал, как вы аристократическим матом разговариваете? — А зачем же еще. Снующие по коридору мракоборцы различных званий и чинов выглядели солидарно друг другу — хотели домой кушать индейку, а не вот это вот все — и будто не замечали того факта, что стенд с преступниками явно подвергся заклятию. Генерал Скримджер чувством юмора отнюдь не славился, вообще никаким. А после фееричного увольнения Фабиана чувство юмора было в штабе под строжайшим запретом. — То есть, даже за «хи-хи» могут уволить? — Ну, за «хи-хи» не уволят, оштрафуют только на месячную зарплату, а вот за «ха-ха»… — Ясно. А за «ха-ха-ха-ха» — Авада Кедавра. — За упоминание твоего имени в позитивном ключе — Авада Кедавра. А за «ха-ха-ха-ха», наверное, тоже штраф. — Любопытно, любопытно… Приблизившись к детям, Люциус понял, что вызвало их любопытство. На табличке, украшающей дверь подполковника Шеклболта, имя последнего было… «Ну, Пруэтт…» К слову, подполковник был осведомлен, во что превратили его имя. И кто это сделал он, тоже, вроде бы знал. По крайней мере, сказал, что, якобы, имеются у него кое-какие догадки. Вид у подполковника был при этом весьма таинственный. Но Люциус все же вручил ему приглашение на прием, прежде чем покинуть его кабинет и двинуться дальше. Шеклболт всегда был немногословным, поэтому по пути Люциус лелеял надежду разговорить другого подполковника, которому, насколько он слышал, год назад наконец привалило счастье в виде наследника и в связи с этим — а еще внезапной кончиной одного змееуста — он день и ночь пребывал в хорошем расположении духа. — А, это ты, Люциус, — улыбнулся подполковник, как только дети перестали ржать над табличкой с гравировкой «Франкенштейн Лонгботтом», Люциус постучался в дверь и услышал: «Вторгайтесь!». — А тебе идет. — Благодарю, сэр, — Люциус кивнул, глядя в умное лицо с глубоко посаженными темными глазами и волевым подбородком. Фрэнк был старше его на двенадцать лет и за глаза Люциус мог сколько угодно называть его Фрэнком, Лонгботтомом и Фрэнком Лонгботтомом. Это не отменяло тот факт, что Фабиан Пруэтт мог безнаказанно менять имя одного из лучших офицеров магической армии на табличке, а Люциус Малфой — нет. — Возмутительное хамство, надо сказать. — Да нет, почему же? — подполковник пожал плечами, отрываясь от проверки отчетов только слегка. — Я рад видеть тебя и твоих ребят в добром здравии. — Я имел в виду табличку, — Люциус стиснул зубы. Пиетет, пиетет, пиетет… — Боюсь, если генерал Скримджер об этом узнает… — Он уже знает, — подполковник снова оторвал взгляд и улыбнулся, тоже слегка. Выглядел Лонгботтом при этом очень таинственно. Почти как Шеклболт… или не почти. — Ты пацанов к стенду с лучшими работниками не водил еще? — Как, его тоже заколдовали? — осведомился Люциус, пытаясь всеми силами удержать на лице маску холодного спокойствия. А то в последнее время она что-то слишком часто съезжала. — Хотелось бы мне знать, кто все это устроил. — Кто бы ни устроил, — отозвался Лонгботтом, скосив взгляд сперва на Уильяма, потом на Перси. Пиетет, пиетет… — все списывают на Фабиана, его ведь уже уволили. Люциус поймал себя на том, что невольно вздрогнул. — Разве табу отменили? — Давно, — добродушно усмехнулся подполковник, ничуть не теряя при этом своей подполковниковости. — Как только Руфуса в третий раз из отпуска выдернули в пляжном прикиде, он тут же все отменил. Правда, Робардса для проформы все равно оштрафовал, ибо «не поминай черта». Последние слова он произнес уже с явным таинственным подтекстом, от которого Уильям и Перси пришли в особенно бурный восторг. — Руфус пытался вернуть его имя на стенде, но ничего не вышло, — добавил подполковник. — Так и осталось «Сами-Знаете-Кто». — Надо же, — произнес Люциус, всеми силами стараясь не обращать внимание на веселье за спиной. Позже он поговорит с ними об этом. — Как здоровье вашей супруги? И маленького… — Невилла, — пришел на помощь подполковник, в глазах которого мелькнуло знакомое выражение, похожее на то, что обычно мелькало в глазах Гидеона, когда кто-то, неважно, кто, упоминал Дракошу. — Прекрасно, прекрасно. Я гляжу, ты парней нарядил по своему образу. Это сейчас модно? — Это называется фэмили лук, — ответил Люциус, донельзя довольный тем, что может, наконец, оседлать своего конька. — Уверяю вас, сэр, с сегодняшнего дня это модно, как никогда. Поняв, что и этого подполковника ему, скорее всего, не удастся расколоть на откровенность, Люциус вручил ему приглашение и, попрощавшись, вышел из кабинета вместе с детьми. Его не покидало ощущение, что все они что-то скрывали. Точнее, прикрывали. Точнее, кого-то. Так или иначе, Люциусу и его сыновьям предстояло заглянуть в кабинеты с надписями: «Алармстор Муди» «Эмменталь Вэнс» «Руффиан…» — Отставить смех, — рявкнул Люциус, решив попробовать доселе не применяемое средство, потому как у кабинета главы штаба его сыновья разве что по полу не катались. Странно, подумал он. У Муди это получается даже тогда, когда на его двери написано «Алармстор». И у Шеклболта, когда на его двери стыдно сказать, что написано. В чем моя проблема? Дети ни в какую не желали успокаиваться, и Люциус решил, что в особо тяжелом случае, именуемом «Ruffian Screams Geography» благоразумно просунуть приглашение под дверь и тихо смыться. А то мало ли, увидит колпак и заавадит к гоблиновым хренам. Люциус многое отдал бы за то, чтобы не идти к проклятому стенду почета. Он согласен был развестись с Молли. Ведь жениться на ней снова он бы… нет, скорее всего не смог. Во всяком случае, думал он, выбор есть всегда — банкрот или гомосексуалист.