Ты моя...

      Утро в городе было на редкость безмятежным. Солнечные лучи, словно золотистый мед, медленно растекались по крышам аккуратных домиков, а воздух пах свежескошенной травой и кофе из открытых окон. Казалось, сама вселенная настраивалась на спокойный, размеренный лад. Но эту идиллию нарушала группа школьников, чьи фигуры вырисовывались в конце улицы — живое воплощение хаоса в мире гармонии.       Впереди всех, демонстративно медленно переставляя ноги, шел Карма. Его огненно-рыжие волосы, вечно торчащие в разные стороны, казались отдельным разумным существом, которое категорически отказывалось подчиняться законам физики и гравитации. Его форма была безупречна, если не считать галстука, развязавшегося в знак протеста, и верхней пуговицы, открыто объявившей бойкот школьным правилам.       — Карма, я умоляю, пойдем быстрее! — донесся сзади взволнованный, почти истеричный голос Нагисы. Паренек с голубыми волосами нервно переминался с ноги на ногу, словно ожидая, что из-за угла вот-вот выйдет учитель с секундомером. — Мы же опоздаем на первый урок! В очередной раз! Мистер Карасума сегодня будет принимать самостоятельную! Карма лениво обернулся, и по его лицу поползла та самая знаменитая ухмылка — та, что доводила учителей до белого каления, а у одноклассников вызывала мелкую дрожь по всему телу.       — Успокойся, мой юный друг, — его голос был нарочито медлительным и сладким, как патока. — Мир не рухнет, если мы войдем в класс на десять минут позже. Напротив, это добавит драматизма нашему появлению. Представь: распахивается дверь, мы входим под молчаливые взоры одноклассников, олицетворяя собой бунт против системы. Карасума-сенсей закатит такие глаза, что, возможно, наконец-то поймет тщетность своего существования.       Каяно, шагавшая рядом с Нагисой, лишь вздохнула, поправляя рюкзак на плече. Она уже давно поняла, что спорить с Кармой, когда он в таком настроении, — все равно что пытаться остановить течение реки голыми руками. Бесполезно и можно только промокнуть.       — Он, как всегда, прав, Нагиса, — тихо сказала она, доставая из кармана пакетик с мармеладками. — Лучше просто дойти, чем тратить силы на уговоры. К тому же, если мы опоздаем, виноват будет он, а не мы. Это же логично?       — Но моя посещаемость! — простонал Нагиса, с тоской глядя в направлении школьного здания.       Их неспешное шествие продолжалось, пока они не приблизились к небольшому уютному кафе «У Беатрис», мимо которого лежал их обычный путь. Заведение славилось своим яблочным штруделем и вечно улыбающейся бабушкой-владелицей. И вот эту утреннюю идиллию взорвало.       Сначала они услышали оглушительный грохот, от которого задрожали витрины соседних магазинов. Прозвучало это как нечто среднее между падением шкафа с посудой и взрывом небольшой звезды. Затем из дверей кафе повалил густой, едкий дым, пахнущий горелым кофе и тостом, и тут же с треском взметнулось пламя, жадно лизнувшее оконные рамы. Ярко-оранжевые языки огня контрастировали с лазурным небом, создавая сюрреалистичное и пугающее зрелище.       — Что... что это? — прошептал Нагиса, застыв на месте от ужаса и инстинктивно прижимая к груди сумку с учебниками.       Но Карма не испугался. Напротив, в его золотистых глазах вспыхнул неподдельный, живой интерес, который он обычно проявлял только к особо сложным математическим задачам или к новым способам довести учителей до белого каления. Все его предыдущая лень и апатия мгновенно испарились, уступив место острому, хищному любопытству. Он выжидающе прислонился к стене ближайшего здания, скрестив руки на груди, словно ожидая начала спектакля.       — Карма, может, нам стоит вызвать пожарных? Или отойти подальше? — обеспокоенно предложила Каяно, уже доставая телефон. — Это же опасно!       — Тише, дорогая, — беззлобно осадил ее рыжий, не отрывая взгляда от пылающего здания. — Сейчас появятся главные действующие лица этой драмы. Интересно, кто это был? Революционеры, борющиеся с засильем кофеина? Анархисты, протестующие против слишком высоких цен на эклеры? Или просто неумелые поджигатели, которые хотели поджарить зефир, но немного перестарались?       Из клубов дыма, заполонивших улицу и придававших всему происходящему вид голливудского блокбастера с небольшим бюджетом, наконец, вышли двое. И вот тут даже Карма не смог сдержать легкого, почти незаметного удивления, приподняв одну бровь. Вместо суровых бандитов в масках или заговорщиков с таинственными кейсами он увидел девушку с волосами цвета спелой пшеницы, заплетенными в аккуратные косы, и высокого парня с розоватыми, словно персик на рассвете, волосами.       Девушка, которую Карма прекрасно знал, — Люси Хартфилия, его соседка, — выглядела смертельно бледной, как привидение, только что увидевшее другое привидение, о существовании которого даже не подозревала. Ее большие карие глаза, обычно такие спокойные, были полны ужаса и растерянности, а тонкие пальцы судорожно сжимали края ее легкой куртки, словно это была спасательная соломинка. Ее спутник, напротив, пылал всеми оттенками ярости — от нежного розового на щеках до густого багрового на шее, напоминая перезрелый помидор, готовый взорваться.       — Нацу, ты хоть понимаешь, что Эльза от тебя и мокрого места не оставит, когда узнает? — голос Люси дрожал, но в нем слышались и нотки искреннего страха за своего спутника. — Она же тебя... она же тебя четвертует! Или... или превратит в живой манекен для оттачивания своих навыков!       Розоволосый парень — Нацу — походил на человеческий градусник, который вот-вот взорвется от перегрева. Он то бледнел, представляя гнев загадочной Эльзы, то заливался густым румянцем — то ли от смущения, то ли от бессильной злости на самого себя.       — А может... может, мы ей не скажем? — его голос звучал слабой, почти детской надеждой. Он смотрел на Люси умоляюще, словно маленький мальчик, разбивший вазу и молящий маму не рассказывать отцу. — Мы можем сказать, что это... что это утечка газа! Или короткое замыкание! Или... или метеорит упал! Да, метеорит! Она же поверит в метеорит?       Люси закрыла лицо ладонями. Ее плечи слегка вздрагивали, но было непонятно — от смеха или от отчаяния.       — Нацу, дорогой, — проговорила она, и в ее голосе послышались слезы. — Мы в центре города. В ясный солнечный день. Метеорит. Который попал точно в кафе, где ты пытался приготовить для меня «сюрприз» на плите, которую ты, видимо, перепутал с реактивным двигателем.       — Но сюрприз же должен быть с изюминкой! — попытался оправдаться Нацу, разводя руками. — Я хотел сделать тебе горячий шоколад с зефирками! Сам! Без чье-либо помощи!       — И в итоге ты сделал из кафе «У Беатрис» гигантский тостер, — констатировала Люси, смотря на языки пламени. — Бабушка Беатрис теперь, наверное, будет нас преследовать со сковородкой. И я ее не осуждаю.       — И что мне с тобой делать? — прошептала она, и это был не вопрос, а стон полного отчаяния, смешанного с нежностью. Но Нацу, казалось, поймал соломинку. Его лицо озарила широкая, немного виноватая, но все же надеющаяся улыбка, способная растопить лед в сердцах более суровых существ, чем Люси.       — Любить, ценить и оберегать, несмотря ни на что! — провозгласил он с таким пафосом, словно произносил клятву верности на коронации. — Я может и не идеальный повар, зато я... я очень стараюсь!       Именно в этот момент Карма, насладившись зрелищем вдоволь, решил, что настало время вступить в игру. Он оттолкнулся от стены с грацией большого кота, решившего поразвлечься с мышкой, и, грациозно раскинув руки, как актер, выходящий на сцену под аплодисменты, направился к паре.       — О, какие люди в огне и без того жаркого утра! — его голос прозвучал сладко и язвительно одновременно, словно лимонный щербет. — Неужто сама мадемуазель Хартфилия устроила столь эффектное светопреставление? Решила, что городку не хватает пиротехнического шоу? Или это новый перформанс в стиле «искусство через разрушение»?       Люси вздрогнула и подняла на него взгляд. В ее глазах мелькнуло что-то сложное — знакомство, усталость, предчувствие новой беды и легкое раздражение, как от назойливого комара, который вечно жужжит над ухом. Нацу же мгновенно насторожился. Каждая клеточка его тела просигнализировала об опасности, исходящей от этого ухмыляющегося рыжего. Его внутренний дракон, обычно дремавший, приоткрыл одно веко.       — И тебе привет, Карма, — тихо, без энтузиазма, ответила Люси, словно произнося заранее выученную фразу из разговорника для неприятных встреч.       — Что, не рада старому доброму соседу? — Карма подошел ближе, его золотые глаза насмешливо скользили по ее лицу, словно ища новые места для будущих колкостей. — А я так надеялся, что ты соскучилась по нашим душевным беседам. Например, о том, как в прошлый раз твой кот устроил туалет в моих кроссовках. Очень душевно.       Они и правда были соседями, их дома разделял лишь узкий переулок, по которому Карма иногда перекидывал записки с едкими комментариями, привязанные к камням. И на протяжении многих лет Карма избрал Люси объектом своих мелких, но постоянных провокаций. То «случайно» польет ее цветы на подоконнике из водного пистолета, то оставит забавные, но едкие комментарии под ее фотографиями в соцсетях, то переставит ее велосипед с привычного места, чтобы «посмотреть, как долго она будет его искать». Причины для такой странной вражды не было. Было лишь непреодолимое, инстинктивное желание дразнить это воплощение спокойствия и правильности, наблюдать, как на ее идеально гладком лице появляются трещинки раздражения.       — Ты вообще кто такой? — прорычал Нацу, шагнув вперед и заслонив собой Люси, словно рыцарь, защищающий принцессу от дракона. Его кулаки были сжаты, а поза выражала готовность к бою. Его бесило все в этом парне — и наглая улыбка, и то, как он смотрит на Люси, словно она интересный экспонат в музее, и то, как ее плечи напряглись при его появлении.       Карма медленно перевел взгляд на розоволосого парня. Его улыбка стала еще шире и опаснее, напоминая акулу, учуявшую кровь в воде. В глазах вспыхнул тот самый огонек ехидства, который так пугал его одноклассников.       — А разве Люси тебе не рассказывала? — он сделал театральную паузу, наслаждаясь нарастающим напряжением, словно гурман, смакующий редкое вино. — Мы с ней... встречаемся. Тайно, конечно. Уже довольно давно. Каждую среду ходим в библиотеку и шушукаемся в углу за стеллажами с романами. Очень романтично.       Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Казалось, даже пламя в кафе на мгновение перестало трещать, прислушиваясь к этой наглой лжи. Для Нацу эти слова прозвучали как приговор. Он смотрел на Люси, ища в ее глазах опровержение, шутку, что угодно. Но видел лишь шок и оцепенение. Ее губы приоткрылись, но ни звука не вырвалось наружу. Она была парализована чудовищностью и абсурдностью этой лжи, как кролик перед удавом.       — Врешь! — выкрикнул Нацу, и его голос сорвался на высокой ноте, словно у подростка, у которого только что ломается голос. — Она бы мне сказала! Мы же... мы все друг другу рассказываем!       Ответом Кармы стал стремительный, отточенный бросок вперед. Он ловко обхватил Люси за талию, притянул к себе и прежде, чем она успела понять, что происходит, прижал свои губы к ее губам.       Это не был нежный поцелуй влюбленного. Это была демонстрация. Презентация власти. Актерский жест, рассчитанный на зрителя, как поцелуй злодея в старом голливудском фильме. Он даже не закрыл глаза, продолжая смотреть на Нацу с вызовом.       Люси не сопротивлялась. Она застыла, ее тело стало деревянным, а в висках застучало. Она чувствовала тепло его губ, запах его одежды — свежий, с легкими нотами цитруса и чего-то острого, такой знакомый и такой ненавистный в этот момент. Мысли путались, в голове звенело. «Зачем? Зачем он это делает? Что я ему сделала? Неужели ему просто больше нечем заняться?»       — Ты...! — заревел Нацу, и его кулак, не слишком внушительный, но заряженный всей его яростью и обидой, рванулся к лицу Кармы.       Удар не состоялся. Тонкие, но удивительно сильные пальцы Люси обхватили его запястье, останавливая его на полпути с легкостью, которой никто от нее не ожидал. Девушка медленно отстранилась от Кармы. Ее глаза, полные невысказанной боли, разочарования и изрядной доли «я тебя сейчас сама прибью», были теперь прикованы к Нацу.       — Нацу... — ее голос был тихим, но абсолютно четким, без тени дрожи, словно сталь, обернутая в бархат. —Мы расстаемся.       Она видела, как его лицо исказилось от боли и непонимания. Видела, как он смотрит на Карму с такой ненавистью, что, казалось, воздух между ними зарядился статическим электричеством и вот-вот начнут летать молнии. Но она не могла иначе. Она не могла впутать его в этот бесконечный, изматывающий конфликт с ее соседом, в эту странную войну, причин которой она и сама до конца не понимала. Это было бы непорядочно. Как вовлекать котенка в бой гладиаторов. Он не заслуживал к себе такого скотского отношения.       Нацу ничего не сказал. Он лишь еще раз с ненавистью посмотрел на Карму, сжал кулаки так, что костяшки побелели, резко развернулся и зашагал прочь, оставляя за собой шлейф обидчивого молчания. Его спина, прямая и гордая, выражала больше боли, чем любые крики и драматические монологи.       Когда он скрылся за поворотом, улыбка окончательно покинула лицо Кармы, как актер, вышедший из образа после окончания спектакля. Он повернулся к Люси. Девушка стояла, опустив голову, и первые предательские слезы катились по ее щекам, оставляя мокрые дорожки на запыленной коже.       — Зачем? — ее голос был едва слышен, но каждое слово било точно в цель, как хорошо наточенный нож. — Зачем ты снова это сделал? Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? Почему ты постоянно влезаешь в мою жизнь и рушишь все, чего я пытаюсь достичь? Что я тебе сделала, Карма? Украла твою коллекцию марок в детстве? Наступила на твою любимую игрушку? Что?       Он не ответил сразу. Вместо этого он медленно, почти неслышно, подошел к ней сзади и обнял ее за талию. Его подбородок коснулся ее плеча, а губы приблизились к самому уху. Его дыхание было теплым на ее коже, когда он прошептал всего два слова, но эти два слова содержали в себе всю суть их странных, токсичных отношений, всю историю их соседской войны:       — Ты моя.       Это не было признанием в любви. Это было заявлением прав. Констатацией факта, не терпящего возражений, как таблица умножения или закон всемирного тяготения. Он знал, что Люси не убежит. Не потому что не может, а потому что где-то в глубине души, в самых потаенных уголках ее сознания, она сама уже давно смирилась с этой ролью — его игрушки, его жертвы, его собственности, его личного развлечения в этом скучном городке. И он стоял, держа ее в объятиях, и смотрел на догорающее кафе, а в его золотых глазах плескалась странная смесь торжества, одержимости и чего-то еще, чего не мог понять никто, включая его самого. Возможно, это было одиночество. А возможно — просто скука гения, нашедшего себе единственное достойное развлечение.