Зависимость

      – Ты придурок, Отто.       Ник знает, как называется это чувство. То, что рождает взрыв в натуральную величину промеж ребер и выворачивает наизнанку кишки. Что контузит – бам! – выстрелом точным в висок и добивает мачете, потроша внутренности.       З а в и с и м о с т ь.       Лютая, бурая, диагностированная в последней, блять, стадии.       – Ты, сука, конченный.       Ник ругается пересохшими губами, и в горле пусто, сухо и тяжело. Словно наждачкой протерли до дыр нежное небо и выжгли кислотой гортань. Ему больно, сложно выплевывать слова, выговаривать буквы – потому что перед глазами Трой. Стоит живой и целый. Целый, блять, Трой Отто.       В животе как на контрасте рождаются бабочки – и мигом обращаются бешеными, жалящими все на своем пути без разбора пчелами. Вот она – жажда. Вот она – зависимость.       – Ебанутый на всю башню псих.       Цедит яд, как змея, сквозь зубы, а в голове мягким осознанием проплывают обрывки давних, далеких фраз. Фраз, которые, как он думал, никогда больше не повторятся.       "Никки, сучка..."       Сучка, да. Потекшая, одуревшая сучка. Потому что до последнего ждал, надеялся – и сейчас совсем не удивлен. Хотя, наверное, стоило.       Трой смотрит на него своими ярко-голубыми зенками – их льдистый, пьянящий оттенок видно даже в полумраке военной базы – и молчит, ухмыляясь. Будто бы не было ничего плохого. Будто бы это не взбесившаяся мамка Кларка вышибла ему все мозги.       – Ну привет, Никки.       – Ну, блять, здравствуй, Трой.       Ник разводит руки в стороны, ведет плечами. Это странная поза, но вокруг него шизанутые военные, твердый потолок ангара, а напротив – ничуть не разбитый Трой Отто. С двумя, твою мать, глазами и тонкой ниточкой шрама у виска.       Тут все пахнет сумасшествием.       – Злишься, да?       Трой делает шаг, и Ник сцепляет пальцы в кулаки, отступая. Ему бы выбить дух из этой обнаглевшей твари метким апперкотом, ему бы зубы пересчитать об ближайшую балку, но вместо этого коснуться хочется до дрожи, до лихорадочной тряски. Пощупать кожу, ладонью погладить по лицу, цепляясь за неровность повязки и волнистые жесткие локоны.       Убедиться, что не мираж, не видение, не галлюцинация больного рассудка. Какого хуя, Трой, какого хуя ты живой?       – Злишься.       Отто усмехается – как прежде, одними уголками губ. Ведет рукой по вихрастому затылку, приближается. Его слова – как отрава, как чума. Они злые, бьют в незащищенные места и вынуждают на реакцию. Кларк собирает мысли на скудный ответ – и разбивается о тепло на донышке глаз.       Вот оно – помешательство. Когда ненавидишь за все, что сделал, но даже не можешь ударить. Не можешь замахнуться, зубы сцепив и вспомнив все ужасы мертвецов.       Вот она – одна на двоих мания.       – Ты же не настоящий?       Ник упирается спиной в стенку одного из складов, и металл приятно холодит всклокоченный загривок. Остужает, помогает сосредоточиться. Кларк чуть прикрывает глаза – ловя приятную темноту под веками – и выдыхает. Тяжело, судорожно, страшась услышать утвердительный ответ.       – Вряд ли, Никки.       Кто бы сомневался, что такая собака, как Отто, не выберется из собственного дерьма?       Трой подходит вплотную, и ткань его куртки прикасается к руке. Нависает, склоняясь, закрывая тусклый свет и обзор. Ник дышит – пытается – ровно, кусает губу, чтобы не сорваться на рыкающий хрип.       Вот оно – и с с т у п л е н и е.       Когда надо бы в морду, а хочется – губами к ней.       – Что ты хочешь услышать?       Низко, запретно, желанно, до электричества по позвоночнику и сорванных тормозов. Что ты хочешь услышать, Ник Кларк, ночами не спавший и все думавший, думавший, думавший обо мне?       Что. ты. хочешь. от. меня. услышать?       – Боже, блять, пожалуйста, – Ник бормочет себе под нос, едва слышно и различимо, – пожалуйста, скажи, что это ты. Что живой. Что вырвался из всей той херни. Что не приснился и, сука, действительно здесь стоишь. Ебучие небеса, Трой, скажи мне, просто скажи, что это ты.       Сердце пропускает удар. Выжидает секунду-другую перед тем, как начать заново биться. Добирается до ключиц, толкаясь в горло, да так, что кажется, словно еще мгновение – и Ник выплюнет его на грязный пол.       Прямо под ноги Троя.       – Это я.       Ник поднимает глаза.       – Это я.       У Троя зрачки размером с черную дыру, и вообще не видно радужки. У него губы трясутся, обнажая ряд зубов, и пальцы, что он поднимает, тянет к Кларку до смешного сильно дрожат. Он снова выглядит абсолютно обдолбанным, набитым дурью под завязку.       Невменяемым. Из-за желания, что болюче вяжет вены в клубок и катает их по полости органов. Что прессом давит внутри и комкает сорванный крик.       Из-за з а в и с и м о с т и.       Боже, насколько же они безумны.       – Это я, Никки, я, я, я, я...       Слова сплетаются в одно – длинное, рожденное на едином звуке, выдохе, стоне. Трой прижимается к самой шее, слизывает с нее застарелый и привычный вкус. Поднимается к губам – нарочно приоткрытым – и бьется прямо в них своим ртом. Нетерпеливым, требовательным, жарким.       Несет прямо в поцелуй, как заведенный, осипшее "я-я-я-я-я-я-я", кусает до крови. Чтобы отрезвить, чтобы дать разглядеть – не только через туман и слезы – свое лицо.       Ник ожидаемо не трезвеет.       Только слушает сбившееся дыхание, только все крепче льнет к груди и забирается руками под куртку. Срывает с плеч, тянет вниз, волочет Отто за собой к самому краю склада. Туда, где меньше людей. Туда, где можно всей ладонью коснуться покрывшегося мурашками живота.       – Трой, сука, Отто.       Забирается пальцами за ремень. Рычит в поцелуй, как сорвавшийся с цепи взъерепененный пес. Зализывает ранки.       Отто тычется носом ему в шею, метит укусами-ссадинами линию челюсти и подбородок, а тогда, когда Ник обхватывает всей ладонью его член, заправляет нежно пальцами непослушные волосы за уши. Предельно ласково бодает лбом лоб.       – Ник, сволочь, Кларк. Б-блять, – прикусывает щеку, срываясь на хрип от резких движений, – так скучал по тебе, Никки.       От этого "Никки" вспышки бегут по периферии сознания, и силы держаться тают, как при ебанном глобальном потеплении. Ник вгрызается в ключицу, оставляет кровавый, с полумесяцами зубов, след – и любуется на него до искорок в мозгу.       – Так скучал, поверить не можешь.       Ник может. Он тоже скучал. До агонической паники. Правда.       – Ты мне, блять, путеводная звездочка. Я без тебя не могу. Под кожу вшили, как компас. В вену ввели, как наркотик. Довели до...       Оцепенения? Безумия? Бешенства?       Нику это знакомо. У него самого зависимость ядовито-зелеными волнами хлещет вместо крови и бурлит, бурлит, как кипящее варево. Доводит до точки невозврата. Каждый день.       – Я без тебя – не буду.       Толкается в руку, прижимает всем весом к навесной стене и распинает прямо на грязных пластинах металла. Бредет пальцами по бокам, оглаживает кровоподтеки и сжимает шею, да так, чтобы точно, клеймом, синяки от шершавых подушечек.       Ник не особо против.       Он открывает рот, впивается глазами в глаза, облизывает распухшие, сцелованные губы:       – Только попробуй снова сдохнуть, Отто. Я потащусь в Ад следом за тобой.