Зависимость

      – Тебе снова голову напекло? Или хуже, м?       – Что ты имеешь в виду?       Ник зажимает Троя прямо в коридоре, и, наверное, это самая хуевая идея в его жизни, но черт с ней. Дальше так просто нельзя. Дальше так – т а к – продолжаться не может.       Он ударяет кулаком Отто точно в грудь, чуть выше сердца. Несильно, но с чувством.       – Что ты, блядь, имеешь в виду, когда пялишься на меня?       – Я… что на тебя?       Ник тянет губы в кривую улыбку – нашел дурака, – складывает руки на груди. И смотрит снизу вверх, сочась яростью и чем-то еще, чем-то странным, неясным даже для него самого.       [Если трактовать это ощущение по шкале ненависти к Трою Отто, то оно где-то между «я тебе въебу» и «я тебя выебу».]       – Ты все прекрасно слышал. Потрудись объяснить.       – Иначе?       – У меня за поясом пушка, придурок.       Трой облизывает губы, улыбаясь по-особенному мудацки. Иногда Нику кажется, что это его рабочая улыбка, и он надевает ее рано утром, по будильнику. Столь незначительной причины достаточно, чтобы ее невзлюбить.       [Она ему иногда даже снится. В паре с полубезумными зеньками Троя в половину опостылевшей морды. Ну пиздец.]       – Ты хочешь услышать от меня что-то конкретное, Никки? – Голос тихий, вкрадчивый, будто Отто вот-вот откроет банку с джемом и выплеснет жидкую, липкую муть ему на затылок. – Не пробовал включить мозг и подумать сам?       – Пушка, Трой. Большая пушка.       Ник скалится, пальцами впиваясь в кожу со всей силы. Еще немного, и она, наверное, лопнет. Зато можно будет на ощупь найти кость и сжать до одури, до чертового скрипа, и тогда… да, тогда получится не сорваться.       Ведь Трой – опять, о п я т ь – пялится.       Блядский, мать его, Отто пялится двадцать четыре на семь, и никакие преграды ему не помеха. Будь то снег, наводнение, новая волна зомбарей у порога – Трой Отто взводит курок на любимом револьвере, вскидывает свои ебанные кудри и поднимает на Кларка глаза.       А в них… да блядь!       Ник уже вторую неделю копается в памяти, чтобы подобрать этому взгляду [и этому хаосу в его жизни] определение, но на языке упорно крутятся всевозможные комбинации из «что», «за», «хуйня». Он мусолит их внутри на протяжении бесконечных часов, пытаясь разбавить хоть чем-то между. Он собственноручно взрывает мозг сам себе – потому что, наверное, должны быть причины, объясняющие поведение Троя.       Должны же быть, да?       Ведь у него глаза как у обдолбыша: всепоглощающий зрачок и тонкая цветная оболочка по краешку. А Ник по опыту знает – таким не становишься просто так.       Верно?       Трой молчит, даже глотает изредка, и Ник замечает, как дерганно, нервно бегает кадык. В него бы впиться зубами, дернуть в сторону, чтобы кровь струей, чтобы сдавленно всхлипнул и осел. И эти гребанные глаза – ярко-блядь-голубые – наконец остекленели.       Перестали есть его заживо.       Было бы просто замечательно.       – Ну, – Ник прочищает горло: дышать тяжело, в глотку словно напихали наждачки, – ты скажешь? – На языке крутится надоевшее: – Что за хуйня, Трой?       Он немного не сдерживается.       Отто вздергивает подбородок. Цедит:       – Непредвиденная.       А Нику смеяться охота: черный зрачок в глазах напротив стремительно затапливает радужку, и это так странно, так чертовски пугающе видеть вблизи. Истеричный смех оседает в легких, кажется, на выдохе он им попросту подавится.       Чтобы лучше слышать, Ник стягивает с головы капюшон.       – Пояснишь мне?       Трой не моргает. Трой вообще, должно быть, не дышит: у него приоткрыт рот, но плечи, грудь – ничего не двигается с места. Он словно прирастает к месту – и просто…       …просто пялится. Опять. Невменяемо и пьяно.       Ник делает шаг навстречу. С этим пора что-то решать.       [А в висках стучит бешено пульс.]       – Трой, сука, Отто. Прием, – Ник цедит яд, хочет добавить несколько гадких и колких слов: – ид…       Но цепкие пальцы, сграбастав ворот толстовки, дергают его за собой на стеллажи.       Ударяется спиной, копчиком, шипит от боли, а Отто как назло не расцепляет руки, только тянет все ближе и ближе. Ник, не успев затормозить, вмазывается носом в его плечо. Балдеет – сначала от шока, потом от одуряющего запаха: дешевое пойло, порох и сталь. Трой пахнет до узнаваемого просто, но, блядь, почему же нещадно рвет башню?       [Не просто рвет, а сносит к хуям. За одну-единственную секунду.]       – Ты невероятно недогадлив, крошка, – горячий шепот обжигает ушную раковину, и Ник чувствует прикосновение жесткой ладони к щеке. – Я с тебя ошалеваю.       В голове сухой треск, а сердце, кажется, и вовсе давно подало официальное заявление на отставку. Ник отчаянно глотает ртом воздух, ощущая, как его лицо поднимают к свету.       И Трой там, наверху. Весь из себя ебанутый в тусклом свечении от окна. Блаженный почти. А на губах – с н о в а – улыбка блядская.       [Ник за нее обошел бы все круги ада.]       – Я с тебя ш а л е ю, детка. Вот и вся хуйня. Мне казалось, ты мог допереть до этой простой истины своим умом, Никки.       У Троя глаза – гребанные черные дыры, и это заведомо ясно: у Кларка никакого шанса на спасение. Не было, нет, не будет. Потому что, провалившись раз в болото под названием «жажда», из него не выберешься никогда.       Проверено экспертами.       – Сука, – в грудину будто насыпали дорожной пыли, и охота уткнуться в чужую ключицу, спрятаться от персонального апокалипсиса, – блядская. Блядская сука…       [У Троя губы трещат от улыбки, и пальцы побелели на костяшках от мертвой хватки.]       – … я тебя об этом не просил. Слышишь?       Обо всем этом, Отто: о ночах, когда от промозглого одиночества не получается спать, о днях, полных твоего ненормального смеха и нескончаемой погони. О тебе – в с е м – целиком. Понимаешь?       Но ты втянул меня в эту трясину, окунул в нее по макушку – и пустил ко дну.       [Я лечу к нему ебанной торпедой.]       – Поцелуй меня, – теряя дыхание [ и себя заодно] по кусочкам. – По-це-луй меня, придурок.       Трой лыбится до боли ярко, сжимает руками поясницу. Крепче, крепче, вплотную. Наклоняет вихрастую башку чуть под углом.       И впечатывается с размаху губами в жаждущий рот. Запускает язык, проходится им по нежному небу.       Ника сносит – н а х у й – волной.       [И то мерзкое, непонятное, сидевшее внутри и росшее с каждым взглядом Отто, распускает солено-сладкие лепестки, опутывает с головой.]       Ну здравствуй, топкое дно.