Merry Christmas

      Джинён, стоя перед зеркалом, уже минут десять борется с ярким желанием, не смотря на всю их любовь-морковь, придушить громко ржущего макнэ к чертовой бабушке. Единственной отвлекающей мыслью являются попытки вспомнить кого из стаффа Пак все-таки укусил, заразив собственным ядом, потому что в других вариантах как бы он не бесился, не ерничал и не изводил костюмеров и гримеров, выглядел он на сцене прилично, за исключением пары аналогичных случаев. Собственно эти уродские джинсы Джинён помнил, как говорится, в ширинку.       — Нет, вы издеваетесь! — Подавив гордость все же решает взмолиться Пак и получает грубый ответ, что ничего на замену нет.       Джинёну ничего не остается как справедливо все-таки придушить уже скатившегося в истерике с дивана мелкого. Остановить его на полпути решается только Джебом, как лидер и почти отец этих пятерых идиотов. Себя Джинён к идиотам не относит, и по мнению фанатов не должен относить туда Марка, но вообще-то пришибленный тихоня Туан со своими припадками эпилептического веселья его возглавляет, потом сразу идет вездесущий Югём, а далее все остальные без разбора. Даже пресловутый Джексон сливается из-за своей изматывающей работы на два фронта.       Им терпеливо напоминает, что без противозаконно похорошевшего и длинноногого макнэ толпа в триста взбудораженных баб их затопчет без шансов и следов. Джинён в безысходности проклинает все: проклинает стафф с его капризами, благополучно забывая о своих закидонах, проклинает лидера с его маниакальной ответственностью, проклинает паршивца макнэ и собственную гребаную жизнь, а после с гордо поднятой головой шествует на сцену, пафосней и драматичней ходили разве что на эшафот. Он молится лишь о том, чтобы эти проклятущие шмотки были на сегодня верхом его проблем, но когда это мольбы смиренного Пака были услышаны? Правильно, никогда, по этому уже ближе к концу позорного ивента Джинён готов разбить собственно прекрасное лицо об пол и, наплевав даже на дурацкий ободок на голове, чего уж говорить о бесящих джинсах, сдохнуть прямо на сцене, прямо под вопли неадекватных фанаток над несуразицей, что творит Югём, изображая тверк. Минутами позже старший сам вынужден творить полную хрень на сцене под тихое мстительное хихиканье своего ненаглядного, вместо того чтобы выдать настоящий мастер-класс (зря он что ли такую задницу наприседал), перед этими девицами, хавающими любую бредятину с благодарностью. В сущности, выдай Пак свои фирменные танцульки, все мероприятие они бы закончили значительно раньше и спасительным бегством от возбужденной толпы, но по хронометражу они страдают еще полчаса и только после могут разбрестись по гримеркам переодеваться хотя бы в свои личные вещи без пары женских лишних рук.       Югём уже переодетый бессовестно вламывается к Джинёну, когда тот только остыв и сняв пиджак, скачет на одной ноге, пытаясь стащить оставшуюся штанину ненавистных джинсов, борясь с крамольной мыслью порвать их к чертям собачьим.       — Ты запутался, северный олень? — В голосе у макнэ столько умиляющейся издевки, что Пака аж трясет.       — Что? — Он глазами сверлит дырку в крашенной голове напротив и отшвыривает наконец лишнюю тряпку.       Югём улыбается глупо и стучит пальчиком себе по макушке, напоминая об очередном карнавальном фиаско старшего. Рога! Рога, мать их. Именно их и получает макнэ в ответ, а следом и водолазку в глаза.       — Странно, — выдает задумчиво Югём, стягивая вещь с лица, и отвернувшийся к собственным брюкам Джинён, не дождавшись продолжения снова задает тупой вопрос, ощущая себя долбаным попугаем.       — Что?       — Тобой пахнет. Обычно порошком, лаком для волос или еще чем разит, а эта тобой пахнет.       — Хочешь сказать, что я воняю? — Пак даже про одежду забывает, разворачиваясь.       — Что? Нет! — Югём теряется мгновенно, не зная как объясниться, и дуется тут же перехватывая прищуренный взгляд старшего. — Ты же меня понял. Чего издеваешься? - Вообще-то Джинён ни черта не понял, но от вида мелкого с полыхающими ушами все еще прижимающегося носом к его водолазке все вопросы и сомнения улетучиваются, какая теперь уж разница, что он там имел в виду.       Неожиданный ключ в замке изнутри Пак замечает до того, как Югём понимает, что вляпался. Джинён молча топает к двери, размышляя снять ли черные носки, что не совсем гармонируют с его бело-голубыми боксерами, и все же решает оставить, разумно посчитав, что мерзнуть ему лишний раз сейчас ни к чему. На благословенном ключе к номерку комнаты добавлен знакомый аляповатый брелок «Merry Christmas», и Пак решает повременить со страшной казнью строптивого костюмера.       Югём головой крутит медленно, соображает еще медленнее и только в два движения зажатый хеном у столика перед зеркалом, запоздало понимает, что нужно его отвлечь.       — Что ты хочешь на рождество? — Мальчишка каким-то странным взглядом провожает летящую прочь отобранную водолазку.       — Тебя под елкой в кружевных трусах, — озвучивает продуманное желание Пак и тянет мешающую толстовку вместе с майкой вверх.       — Где ты елку возьмешь? — Удивляется Югём, памятуя, что в общаге у них хвойным деревом и не пахнет.       — Ради такого разорюсь на пентхаус, остальное с тебя, — и пока Пак прикидывает, что действительно разорится, вспоминая стоимость номеров на праздники, Югём, путаясь в рукавах и вороте снимаемых вещей, осознает вторую часть желания, второй раз за вечер вспыхивая как спичка.       Джинён смотрит на свое встрепанное пушистое чудо и категорически отказывается понимать как он мог втрескаться в это ходячее недоразумение с разными глазами, что сейчас впрочем расширенны до предела и одинаковы от того, с носом этим далеко не маленьким и аккуратным, что однако делает всю мимику мальчишки невозможно забавной, с губами. К губам не придраться, и Пак аккуратно лижет их в самый уголок, на тихом ответном вздохе жадно врываясь в горячий влажный рот с податливым языком. Но этого невозможно мало. Даже кожей к коже и ладонью в волосах чуть жестких от лака. Он расправляется с ремнем на чужих брюках и улыбается в поцелуй под звук разъезжающейся молнии, но Югём вцепляется в руку у самой кромки белья и отстраняется.       — Джинён, — в глазах под томной пеленой плещется слабый страх, но Паку так даже еще больше нравится, нравится ощущать эту темную жадную власть над наивно невинным мальчишкой.       — Будем считать это репетицией, — он перехватывает трепещущие ладошки макнэ и заводит ему за спину, упирая в стол. — Слушайся и все будет хорошо.       Югём кивает несмело и снова пускает ненасытный язык хена в ротик, доверчиво подставляясь под чуть прохладные пальцы без возможности противится в таком положении. Пак оглаживает чуть выпирающие ребра, обводит пупок и тихо урчит от удовольствия, запуская руку в чужие трусы. Кожа внизу тонкая, чувствительная и без единого волоска. Джинён заново вспоминает свое удивление и восхищение, когда в очередной их раз обнаружил под бельем вместо мягких темных завитков идеально гладкую бледную кожу. Он тогда как сумасшедший отирался лицом о шелковистые пах и плоть, доведя Югёма до обморочного состояния от смущения, а после заставлял его кончать снова и снова, лаская без устали и втрахивая во влажную от пота кровать.       Сейчас же макнэ чуть шипит от прикосновения к холодной столешнице, когда Паку все же удается выцарапать его бесподобную попу из узких скинни. Хотя такое сокровище только в подобном и хранить, — думает Джинён, скользя согревшимися ладонями по сильным бедрам, спуская боксеры вместе с джинсами ниже. Он трется собственным стояком через ткань трусов об эти самые бедра, самозабвенно вылизывая изящную шею, пока Югём снова не цепляется за его руки, что слепо шарят по изогнутой спине и настойчиво сминают ягодицы, ловкими пальцами проскальзывая к колечку сжатых мышц.       Джинён лишь молча закатывает глаза, чуть отодвинувшись под растерянным взглядом макнэ. Не объяснять же этому неразумному ребенку, что у старшего презервативы и смазка распиханы по всем сумкам, карманам и углам, потому что хочет он это самое невозможное создание двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю и предпочитает быть готовым к таким вот подаркам судьбы.       — Слушайся, я сказал, — Пак коротко целует алеющую скулу и резко разворачивает Югёма к зеркалам. Ким через отражение провожает взглядом отошедшего хена и жмурится стыдливо, когда видит все необходимое в его руках.       А у Джинёна уже никакого терпения не осталось и хочется взять такого открытого сейчас макнэ безо всякой подготовки до искр из глаз, но вместо этого Пак льет смазку на пальцы, греет ее, растирая, и поцелуями легкими порхает по острым лопаткам, отвлекая от неприятных попервости прикосновений. Югём дергается остро, получая сразу два пальца, но вторая рука хена держит его поперек талии, не давая отстраниться.       — Тише, малыш, тише, — Джинён склоняется к самому ушку, облизывает тонкий хрящик и чуть прикусывает мочку, разводя пальцы внутри. Югём хнычет что-то невразумительное, но послушно старается расслабиться. — Да, мой мальчик, так, — Пак шепчет, сам не разбирая что, медленно надрачивая чужой стояк, и кусает покатое плечо перед лицом. Два пальца двигаются свободно, но Джинён без лишнего бахвальства понимает, что этого слишком мало по сравнению с грядущим и нужно еще. От влажного от естественной смазки члена он легко ведет вверх по тяжело вздымающемуся животу и груди и чуть царапнув шею приставляет пальцы к чужим губам.       — Оближи, — Югёма дрожью прошивает по всему телу от приказного тона, но челюсть будто заклинило и рот не размыкается. — Ну же, малыш, — Джинён опасно смотрит через зеркало на взмокшего Кима и решает чуть подтолкнуть, сгибая пальцы и проходясь по заветной точке. Югём охает сдавленно, приоткрывая рот, и пальцы легко оказываются внутри.       Джинёна ведет неимоверно от горячей узости снизу и влажного жара во рту макнэ. Он легко прихватывает скользкий язык и сам тихо стонет, когда пухлые губы плотно смыкаются вокруг пальцев, и Югём с закрытыми глазами посасывает их, щедро смачивая слюной и играясь языком. Паку кажется, что он сейчас позорно кончит даже без проникновения и быстро освобождает пальцы, что выскальзывают с мокрым причмокиванием, опускаясь к розовому ореолу чувствительного соска, добавляя под чувственные прикосновения третий палец. Югём сам безотчетно подается назад, насаживаясь на пальцы и губу закусывает, опуская голову.       — Нет уж, так не пойдет, — Пак, вынув пальцы, тяжело сглатывает, ощущая как желанное тело настойчиво тянется за ним, смотрит в зеркало и заставляет за подбородок раскрытой ладонью, чтоб не испачкать смазкой, поднять мило смущенное личико макнэ вверх. — Смотри внимательно, — шепчет он в алеющее ушко, пересекаясь взглядом с Югёмом, и не отводя взор до последнего, выцеловывает напряженный загривок, прикусывает лоснящуюся от пота кожу между сведенных лопаток, наваливается сзади, придерживая рукой за стройную талию, и приспустив собственное белье входит одним движением до основания. Югём вскрикивает, прогибаясь под чужим телом под умопомрачительным углом. Джинён закрывает ладонью чужой приоткрытый в судорожном вздохе рот, все же пачкая пунцовые щечки, и смотрит как темный зрачок затапливает шоколадную радужку широко раскрытых любимых глаз в чистом удовольствии. Он замирает на несколько долгих секунд и выходит почти полностью, чтоб снова толкнуться, с силой проезжаясь по простате. Югём мычит в сжимающую челюсть ладонь и судорожно скребет короткими ноготками скользкую крышку столешницы. Джинён наваливается еще больше, ложится грудью на чужую спину и вцепляется в пальцы мальчишки, обещая, что тот кончит только от его члена внутри.       Тело Югёма горит и сводит сладкой истомой от издевательски медленных толчков, от непристойного шепота сумасбродного хена и его беспардонного бесстыдного языка, что вылизывает скулы, шею, плечи и позвонки между напряженных лопаток. Он смаргивает предательски набежавшие слезинки стыда и стонет в голос, умоляет двигаться быстрее, толкаясь языком в раскрытую ладонь на собственном лице. Джинён рычит, теряя всякий контроль, срываясь на бешеный темп, дурея от того как развязано подмахивает ему макнэ. Он видит через отражение истекающий смазкой член, что пачкает впалый живот, видит как поджимаются перед оргазмом аккуратные яйца мальчишки и понимает, что сам на грани от этого зрелища, снова кусается и шепчет почти задыхаясь.       — Давай, малыш, сделай это.       Югём жмурится, прикусывая острым клычком мокрую ладонь и отзывается крупной судорогой, кончая со сладким стоном, сжимая старшего внутри до цветных пятен перед глазами. Джинён глухо скулит, толчками изливаясь во все еще дрожащем в оргазме теле и расслабляется, растекаясь безвольным желе по блестящей потной спине Югёма, что под двойным весом опускается грудью на стол.       — Merry Christmas, — благодушно шепчет разнеженный Джинён, бездумно целуя собственнические засосы и следы от укусов на обожаемых плечах.       — You filthy animal. And happy New Year, — вспоминает не к месту известную фразу из американской комедии Югём, и растерявшийся на мгновение Джинён начинает хохотать в голос и от души, утыкаясь в слипшиеся влажные пряди на макушке любимого, сотрясающегося от взаимного беззвучного смеха макнэ.