Дно выше неба

1985. Одинокий луч пробивался сквозь небольшое решётчатое окошко чулана, находил отражение на бледном лике ребёнка, броско отражался в его изумрудных глазах. Мальчик сидел на продавленном, пыльном матрасе, склонив голову набок. Из небольшой ранки на виске стекала тонкая струйка крови, капала на худые плечи ребенка, словно чернильные пятна расползалась на мятой, растянутой майке. Стеклянные, словно те самые драгоценные камушки, глаза беспрерывно смотрели на небольшого паучка. Насекомое неуверенно, почти робко ползало по небольшой дверце, направляясь в один из темных углов. Во тьме его почти не было видно. Однако мальчика это не волновало. Этот паук — его единственное развлечение. Тёплая, вязкая жидкость скользнув по щеке, по линии скул попала на губы и мальчик, встрепенувшись, вытер её маленькой, мозолистой ладошкой. Та мгновенно окрасилась в алый, но в темноте ему показалось, что она стала чёрной. Он некоторое время рассматривал почерневшую ладошку. Затем мальчик перевёл взгляд с ладони на стену позади себя. Перевернувшись к дверце спиной, он некоторое время над чем-то раздумывал, не отрывая глаз от рисунка, что висел, прикреплённый кусочком скотча, на стене. Детским почерком, зелёным маркёром на нем было написано: «Комната Гарри». Мальчик боязливо покосился на окошко. Но за ним никого не было. Тогда, чуть осмелев, он сорвал со стены бумагу. Макнул пальцем в кровь на ладони, что ещё не высохла, и провёл тонким пальчиком по стене. Остался красный след. На лице у ребёнка расплылась улыбка. Он раз за разом измазывал свои пальчики в крови, что стекала у него с виска, и проводил ими по стене. Коснувшись ранки в очередной раз, он с удивлением заметил, что его краски больше нет. Он провёл ещё раз, и ещё. Но краски все равно не было. Большие глаза наполнились слезами, и мальчик зажмурился. Он ведь рисовал такой красивый рисунок! Рисовал своих друзей, а краска закончилась. Как он теперь ее дорисует? А затем, его потемневшее лицо снова посветлело: он нашёл выход. Он подвёл руку к губам и, не задумавшись, не сомневаясь ни мгновение, перекусил запястье. На это потребовалось не мало сил, но какая разница, ведь у него скоро снова появится краска. Кровь потекла небольшим ручейком по подбородку. Небольшая вспышка боли ослепила на пару секунд, но мальчика это не волновало. Вот в прошлый раз, когда Дадли прыгал на его руки, было намного больнее. А это так, ничего, будто он немного обжегся. Губы окрасились в красный, чтобы через секунду растянутся в довольной улыбке, обнажая не менее алые зубы. Не убирая с красивого, перепачканного лица улыбку, он вдохновлено продолжал рисовать. Линии складывались в нелепые рисунки. Он пальцами, словно кистями, оставлял на стене, его холсте, то широкие мазки, то тонкие изгибы. Через пару часов ещё более бледный мальчик остановился. Небрежно вытер заляпанные руки об одежду. На коленях отступил на шаг. Невинные, горящие глаза, полные восхищение, смотрели на его первый шедевр. Его кровью были нарисованы три невиданных, неизвестных существа. Нелепые монстры, выдуманные ребёнком с мрачным детством. Неровный кружок, с тремя глазами и зубастым ртом. Шипы на длинных, когтистых руках. И ноги, большие, с пяти пальцами. Как и у людей. Рядом с ним стоит человек, весь его непропорционально большой лоб заполнен глазами разных размеров. А на груди, с правой стороны, нарисовано большое сердечко. На руках у него всего по три пальца и каждый из них держит палочку. Третий же просто человек. Самый обыкновенный. Только без лица. Удовлетворенно кивнув, оценивая свой самый лучший рисунок, Гарри закрыл его своим старым, не самым лучшим. Иначе тетя Петунья ругаться будет. Он лёг на твёрдый матрас, пружины которого больно впивались в спину и закрыв свои чистые, зеленые глаза, заснул с улыбкой на губах. Он нарисовал своих друзей. 1986. — Гони его! Скорей! Давай, догоняй! — слышались по всей улице азартные крики. Толпа мальчишек разных мастей бежали вслед за худеньким, намного меньше своих преследователей, пареньком. Прохожие оборачивались вслед за гурьбой, кто равнодушно скользил по ним взглядом, кто ругал, кто бранил, результат был тот же — никакой. Банда детей гналась за другим, загоняя его, как скота на убой. Не оставляя и шанса на спасение. Он ведь знает, что не сможет сбежать. Но все равно бежит, бежит. А как же иначе? Разве он может остановится? По всему худому, немного вытянутому лицу струился пот. Глаза лихорадочно блестели. В растрёпанных, давно не мытых волосах играл ветер. Пробежав очередной поворот, он остановился. Впереди лишь две развилки, и Гарри не представлял, куда стоит бежать. Эту местность он совсем не знал. Сзади послышались веселые крики детей. Обернувшись, он заметил, что те вот-вот его догонят. Времени все обдумывать не было. Он побежал и повернул направо. И ошибся. Путь вперёд преграждала кирпичная спина. По бокам — также голые стены. Он в отчаяннее побежал назад, но тут наткнулся на другую преграду — перед ним, мерзко ухмыляясь, стоял его кузен. Запыхавшись, он облокотился ладонями об колени. Сзади довольные собой стояли остальные. — Ну что, уродец, набегался? А все равно попался, — протянул Дадли — его кузен — наконец, отдышавшись. Его дружки мерзко загоготали. Гарри быстро попятился назад, вжавшись острыми лопаткам об твёрдую, неровную стену. Глаза метались из строну в сторону в поисках чего угодно, что могло бы помочь. Он вовсе не собирался сдаваться так просто. Пускай он обречён, но ведь он может уйти красиво. Взгляд ухватился за обгорелый обломок кирпича, что ютился в углу. Дадли, а вслед за ним и остальные, стали медленно, предвкушающие приближаться к Гарри. Тот проворно схватил обломок и крепко, добела впился в него пальцами. Малолетние изверги громко загоготали, увидев «оружие» в руках своей жертвы. — Думаешь, что этот камушек тебе защитит? — его кузен весело прохрюкал, — Тебя никто не защитить. Слышишь? Н-и-к-т-о, — последнее слово он проговорил по особенному, с неопределённой интонацией, выделяя каждую букву. Все снова засмеялись, — Потому что у тебя никого нет! Ты уродец и никому не нужен. Твои уроды-родители сдохли, ты тоже сдохнешь. Червячок страха пробрался в грудь Гарри. Он неприятно грыз ребра, скользил под кожей, заставляя спину холодеть, а свободную руку сжимать и разжимать пальцы. Вместе со страхом привычно пришло и другое чувство — ненависть. Ненависть, что словно бурлящее масло кипела внутри него с тех пор, как он научился понимать. Понимать, что так быть не должно. Что вовсе не должны бить его. Что не должны морить голодом, обзывать, прогонять на улицу. Что он вовсе не должен работать до потери сознания. Что он вовсе не уродец. Но ни ненависть, ни страх, какими они родными не были, не могли его спасти. И сейчас его снова побьют. Снова унизят. И кусок обгорелого камня в руках его не защитит. Что бы он не сделал, исход один — боль. Боль для Гарри и только для него. Тогда, вдруг, совершенно внезапно пришло нечто другое, новое, что словно снег накрыло его горящую ненависть. Равнодушие. Мальчику, что не заслужил этого, вдруг стало все равно. Все равно, что его сейчас будут избивать. Что дома его будет ждать наказание. Что он не будет есть ещё пару дней. И единственное, что ему, обреченному, оставалась, забрать как можно больше этих жалких подонков с собой. Чуть кривоватые, не раз поломанные пальцы до крови сжали шершавую поверхность обломка. Кузен стоял к нему впритык, с превосходством смотрел ему в глаза сверху вниз. А затем презрительно плюнул ему в лицо. Вязкая, мерзкая слюна словно нарочито медленно стекала по стеклу его очков. И это стало последней каплей. Детская, израненная рука со всей своей силой обрушила на жирную голову кирпич. Послышались крики и крупное тело с гулким звуком упало наземь. Его кузен валялся в пыли, оглушительно громко крича, измазывая лицо в слезах и соплях. — Больно! Больно! Урод! Побейте его, — визжал он, брыкая ногами и руками. На лбу небольшая ранка слегка кровоточила. Все застыли, переводя взгляд с Дадли на Гарри. Их вожак вышел из строя, и никто из шавок не знал, что делать. А Гарри ощущал триумф. Сейчас, смотря на то, как корчится его кузен, он ощутил нечто похожее на…радость. Нет-нет. Счастье. Чувство, ощущение было настолько незнакомым, непривычном, что мальчик даже застыл, стараясь запомнить, запечатлеть его. Сохранить его в своей груди навсегда. В один миг на лице расплылась широкая улыбка. Глаза загорелись чем-то совершенно неизведанным. Чем-то непохожим абсолютно не на что, но одновременно с этим напоминающие сотню всего другого. А счастье, что сейчас испытывал Гарри, окрыляло. Опьяняло. Заставляло трепетать. Он и не знал, что быть счастливым так хорошо. Послышался визг «Бей его» и на безумно улыбающегося мальчика посыпался град ударов. Один за другим на его теле расцветали синяки, кровью испачкалось все лицо и одежда. Очки слетели и хрустнули под чьими-то ногами. Но Гарри не переставал улыбаться. Потому что он понял, что именно делает его счастливым. Потому что он понял, каково это — быть счастливым. И счастливым быть ему хотелось всегда.