Palomar

Negación

He writes „I still love you“ on each of his cigarettes and hopes with each one he burns he would mean it a little less. lamh Billie Eilish — Hostage

Существуют имена, которые никогда нельзя произносить: их обладатели с особой жестокостью тебя убьют. В лучшем случае каждый из звуков их имени ощутится выстрелом в живот; в худшем — как бы в наказание они вырвут твою душу, извлекут из тела все нервы по одному, перекусят клыками каждый провод к мозгу и руины зальют кислотой, изуродовав даже остатки. Напоровшись на это пару раз, Юнги полюбил местоимения. Через некоторое время удалось обходиться совсем без них: удивительно, но все, кто слышал, мгновенно понимали, о ком речь; так же быстро они отвлекались от разговора. Тогда молча вставать и уходить тоже стало нормой — точно такой же, как подменять понятия и маскировать правду: замазывать тональным кремом запястья и говорить эвфемизмами. А друзья зовут Тэхёна «одной небезызвестной причиной», и именно это имя прочно закреплено отныне в голове.

Ты же знаешь, как люди любят тех, кто пытается их убить.

Улицы вязнут в густой тьме, и в окнах вспыхивают огни (иногда горят даже ещё не снятые гирлянды), а между улицами воет холод, пробираясь в каждый фундамент и пугая прохожих. И вообще-то посреди ночи Юнги вскочил не для того, чтобы снова думать, но так вышло, что зацепился за одно, а это повлекло за собой целую волокиту. Мысли липкие, оплетают всю голову — выпутаться нельзя терпеть. Юнги ставит запятую на второй позиции, так что усаживается на подоконник, поджимая ноги, готовый снова часами выслушивать мерзкое второе Я. Ноги давно затекли под тяжестью тела, но уходить не хочется, не можется и ещё бессмысленно. К тому же попить он всё равно забыл, так что можно считать, что и проснулся не ради этого, а просто чтоб убедиться, что дышать ещё умеет, потому что во сне это забывается само собой. Когда на ладонях горячие капли крови, вдохи и выдохи — это не первое, о чём хочется думать. Так что, разучившись опять, Юнги терпеливо отчитывает самого себя и вспоминает схему по новой: опустошить лёгкие, медленно набрать в них побольше воздуха, так же медленно выдохнуть снова, при необходимости повторить. Все электроприборы, наверное, включились одновременно, потому что чёлка липнет ко лбу, щёки пылают от жары, и горячий воздух затрудняет дыхание, а во рту сухо. Когда холодный пот взбирается по спине, Юнги просыпается окончательно и отрывает холодные ладони от окна, и глазом не моргнув на хрустящее «спасибо» его суставов. Оглядывает руки в сотый раз за час — ничего. И даже стекло чисто, не считая отпечатков. На подоконнике рядом — полупустая чашка, вокруг неё — несколько капель и коричневых окружностей, на дне — осадок, жижа от самого дешёвого кофе, в котором растаявших снежинок больше, чем кофеина. Наверное, все знают: когда с бессонницей борешься (или хотя бы иногда пытаешься это делать), пить кофе ночью бессмысленно. Точно так же бессмысленно, как пытаться снять камень с шеи, когда ты уже на дне. Как пытаться переосмыслить неосмысленные тэхёновы мысли и вытекающие из них слова. Как, сдавшись в руки зависимости, листать снова альбомы с пыльной антресоли. В целом — как до омерзения перевыполненное желание. Цель: восстать на пятнадцать–двадцать минут, чтобы подышать свежим воздухом. Статус: трижды проклята, растянута на всю ночь. Юнги открывает окно снова. Первый порыв ветра несёт с собой запах зимы из внешнего мира, колет щёки и лижет полузанемелую голую кожу, а через секунду атакует жёстче — ударом в самое лицо. Чем больше воздуха, тем тяжелее дышать, поэтому Юнги из лёгких выпускает весь воздух, схватившись за оконную раму, и ладони становятся по-настоящему грязными от налипшей на неё пыли. Снаружи пейзаж каждого дня: освещённая жёлтыми фонарями дорога, которая изгибается всегда в одном и том же месте, и прямоугольники многоэтажек — они всегда такие же серо-зеркальные. Зелёный парк тоже на месте, просто за кисельной гущей тумана, и верхние кабинки давно закрытого на ночь колеса обозрения качаются на ветру с тихим скрипом. От давно знакомой картины к горлу подкатывает ком — сейчас стошнит, сейчас стошнит, сейчас точно стошнит. Вдох глубокий, до боли в груди, и новый порыв ветра. Отлегает. Мин Юнги всё ещё умеет дышать, а где выдают награды за такие усилия? Гнездо на голове выглядит совсем не как после парикмахерской: позади часовой сон и полторы или две недели даже без мысли о существовании где-то в завале вещей расчёски. Но ветер наверняка делает ситуацию плачевнее, когда миново тело перегибается и наружу высовывается голова. Уши давно замёрзли и сто процентов потом будут болеть. А дрожь явственно чувствуется во всём теле, но это не так важно. Куда значимей другое. Надо протрезветь. Надо вернуть себе себя. Неизвестно, как этому поможет ещё одна простуда, но попробовать надо всё. Половина тела свешивается легко, повисает, как белье на верёвках. Юнги уже можно выжимать и скатывать в трубочку: с выцветших рыжих волос чуть ли не ручьём капает снег. Зато на горячей коже впервые ощущается свежесть, ворвавшаяся вихрем в душную квартиру и проморозившая каждый закуток. Закрыв глаза, Юнги позволяет хлопьям снега заваливаться за шиворот, таять. Воротник футболки медленно вымокает насквозь. Поток машин покачивается под воздействием головокружения и плавно течёт в обе стороны — самостоятельно. А капля красная быстро пересекает губу и капает с подбородка. Утерев лицо тыльной стороной ладони, Юнги окидывает руку взглядом. Это снова кровь носом — ничего нового, но половина тела всё-таки возвращается в квартиру, и даже окно в итоге оказывается захлопнутым. Юнги кидает взгляд на часы и прикрывает глаза, цедя воздух сквозь зубы. На горизонте уже появляются первые полосы рассвета. Первую попавшуюся салфетку он прижимает к носу и почти падает на табуретку. На автомате рука тянется к полке со скудной аптечкой, в которой перекатываются две микстуры, градусник да таблетки от кашля — самые отвратительные из всех, что Юнги пробовал, и не действенные вообще, но не быть гурманом тому, кто в долгах купается чаще, чем в ванне. Ноги налиты свинцом. Придётся подниматься. Надо встать и кинуть чашку в раковину. Когда Юнги вертит её в руках, песчинки на дне перекатываются с одной стороны на другую. Даже для бедного студента пить холодную пресную жижу с осадком из чистой нищеты немного странно. Поэтому мерзкий, окончательно остывший кофе остаётся недопитым. Но мышцы всё ещё напряжены, даже если с упавшим давлением Юнги почти падает сам. Пальцы сжимают ручку чашки; никого особо не заботит, что добрая половина их осталась пиалами и ещё часть посуды просто искрошена в мелкие осколки. В раковину отправляется ещё одна чашка без ручки. Сна ни в одном глазу. Почти в полной тишине Юнги ждёт трели будильника из соседней комнаты. Скучно. Фоном где-то безустанно тикают часы. На душе пляшут чёртики: слить осадок изнутри не так просто, как из чашки. Убиваться от пустоты в сердце вообще не здорово. Не поэтично, не так легко, как в романтизации. Тик-так. Тик-так. Это саморазрушение. Когда люди называют это медленное самоубийство «вполне нормальным человеческим состоянием», хочется только выть: Юнги загибается и боится даже вспомнить о запретном имени, потому что любая случайная мысль о нём ведёт к непреодолимому помутнению рассудка и последующей истерике, а муть с мыслей сходит не всегда окончательно — чаще всего остается бельмо. Ему всё ещё выворачивает рёбра каждый раз, когда он слышит что-то, что не местоимение, от окружающих, которые пытаются не делать господина Убийцу запретной темой, помочь восстановиться и привыкнуть, как будто по сломанным наружу костям скачут, пытаясь из самых чистых побуждений вправить их обратно. Как будто нормально умирать от любого связанного с человеком слова. Тик-так. Тик-так.

Это не норма, я серьёзно болен.

Не дободрствовав до будильника минут пятнадцать, Юнги проваливается в дрёму, а потом — в тяжёлый долгий сон прямо в кухонном полумраке, на полу, опершись о стену. Перед сном в голове вертятся отголоски смеха, фрагменты разговоров и мыслей, но это просто неотъемлемая часть рутины. Всё в порядке, это просто ещё один симптом затянувшейся простуды.

- - -

На деле первой стадией принятия неизбежного становится смех. Не гнев, не слёзы и истерика — Юнги смеётся, даже не пытаясь себя сдержать, и погружается глубже, пока изо рта на поверхность воды не начинают вырываться пузырьки воздуха. По ночам становится так холодно, что не выходит уснуть даже под тремя одеялами и с обогревателем у кровати. Так странно, когда уходит тот, кому ты доверял сильнее, чем самому себе. Потом раз за разом Юнги проходит всю ломку: от стадии шока до принятия и заново, во всех вариациях и в самых разных последовательностях; сжигает не корабли, а порты, но сам горит тоже. Изо дня в день его встречают все круги ада: чем меньше спишь, чем дольше поджариваешься на кострах. Гореть за грехи прошлых и нынешней жизней — это рутина, как ходить на подработку и в университет или заваривать чай вечерами. Специально для Юнги Ким Тэхён сделал ад его новым домом.

- - -

Тэхён прячется в каждом закате и рассвете. Юнги просит: «Молчи, если не хочешь сказать что-то хорошее», — и Тэхён молчит. Только солнце встаёт и закатывается каждые двенадцать часов, и всё небо ненавидит его. Но Юнги купается в лунном свете. Исписанные самолётики вылетают из окон и, кружась, где-то приземляются заострённым носом в землю. Если дует ветер, то вне зоны видимости. Если идёт дождь, то чернила размывает пятнами по бумаге. Если они долетают до тэхёновского дома, то здесь лишь его вина: когда не хотят получать писем на самолётиках, окна открытыми не оставляют. И вроде как становится легче, а стопка бумаги плавно перемещается на подоконник и редеет уже там, пока прямо пропорционально этому процессу кончаются чернила в ручках. Он знает, что сожаления не последует, поэтому больше не задерживается взглядом на тэхёновом номере телефона. Но ладони всё ещё складываются в молитвенном жесте, а сухие губы лепечут что-то в 11:11 или когда ресницы падают. Ничего за этим не следует. Только редеет бумага. Кончаются чернила у ручек. Мысли не материальны, и желания не сбываются — но исписанные бумажные самолёты по-прежнему летят из окна по известному адресу, но в никуда. Безысходность, ночные кошмары и город за окном — вечные спутники. Мир настолько однообразен, что стоящее перед глазами каждый день медленно дереализуется и кажется отныне сном, видом как из-под толщи воды. Такого не бывает, это всё нереально. Это всё нереально. Ни одно слово не выливается на бумагу. Только самолётики, которые вихрем улетают к земле, письма в никуда и творческая пустота. Юнги морщится и трясет головой из стороны в сторону, прикрывает глаза и давит на веки указательными пальцами. Голова раздувается от тяжести, сонная артерия дёргается под воротом рубашки, а головокружение становится постоянным другом, когда ты пытаешься выдавить из себя хоть строку. Под клавишами клавиатуры долгими годами хранятся скорлупки семечек, пыль и крошки, буквы наполовину стёрлись, но Юнги давит не глядя, освещаемый только светом монитора. Близится весна, и светлеет теперь чуть раньше, это удалось выявить за три бессонные ночи. Правда, пробуждался от собственного транса Юнги лишь тогда, когда солнце уже ярко светило в окно. Не вставая с кресла, он тянулся к занавескам и задёргивал одним резким движением, хотя солнечному свету это не сильно мешало. Семьдесят два часа, несуществующий молоток, долбящий по затылку, и семь абзацев, которые кое-как удовлетворяли, хотя в каждом из них было что-то на доработку. Он умывается ледяной водой и мочит руки снова, но это давно не помогает справиться с сонливостью: он иногда не спит ночами, записывая в блокнот каждую фразу из тех, кто гениальными кажутся только в полуночной темноте. Тайком пишет под клочками ободравшихся обоев и заклеивает обратно синим клеем-карандашом — почти незаметно. Начиная засыпать, дёргается и хватается за первый попавшийся карандаш и клочок бумаги, обклеивает разноцветными обрывками исписанной бумаги стены и мебель. Яркие цвета должны спасать от грусти, и это, наверное, правда с кем-то работает, но Юнги не подавлен — его переехали эвакуатором трижды, а потом расстелили на проезжую часть. Сердце лежит на свалке, душа отправилась в топку. Кости хрустят под колёсами. Рёбра сломаны, поэтому дышать так страшно. Уже на грани сна в подсознании бутонами расцветают новые идеи и свежие мысли, но их никак не выразить. Счастливого конца нет ни у одного сюжета, поэтому этот книжный склад в голове — адский сад с маком, лилиями и розами скорее. Задохнуться и сдохнуть с лёгкими, израненными шипами, делов-то. После тонн жизнерадостных текстов вместе с Тэхёном его покинула и способность формулировать полноценные предложения. Ложиться спать непросто: с ним рядом Ким Тэхён, которого можно обнять, целовать всю ночь и боготворить, как и всегда; тот Ким Тэхён, с которым нужно расстаться под звук будильника рано утром. Глупый мозг продолжает изо дня в день присылать ему самые разные вариации одинаковых событий, и совпадение одно: в них всегда курсирует Ким Тэхён. Пересекая его подсознание, он с улыбкой перечёркивает любые надежды избавиться от бессонницы. Однажды обнаружилось, что пары он снова проспал, а на экране телефона, который был закинут невесть куда, расцвела огромная трещина. Единственный факт, который оказался хуже, — умереть во сне не вышло.

- - -

Оставаясь наедине с собой ночами, Юнги говорит, чтобы не обезуметь от того роя, что в мозгу жужжит, как будто он резко начал слышать призраков. Но из всех мыслей в словах выражается только одна: — Я скучаю. Я чертовски по тебе скучаю. Это же единственная фраза, которая оказывается написана в черновичных блокнотах спустя часы раздумий. Но в одну ночь блокнот пустует несколько часов, пока в нём не расцветает что-то другое — что-то, что не та фраза, от которой уже гудят губы. «Зачем?»

Зачем подбирать моё сердце, если ты можешь только бросить его в печь или разбить на кусочки помельче?

Юнги обводит единственное слово в круг полуиссохшей ручкой, пока она не кончается совсем. Ему закрыт путь в мир свободных ассоциаций: любая его река ведёт в одном направлении, а это больно — и морально тоже. Никогда нельзя отпускать свои мысли: очень много чернил уходит на то, чтобы каждый раз зачёркивать одно и то же слово в блокнотах. К тому же под этими слоями оно всё равно остаётся навсегда. Он бросается метафорами в самого себя, подбрасывает осколки над собственным лицом, запускает бумеранги и расставляет широко руки, голову запрокидывает, чтоб наверняка. А мысли водят хороводы, прыгая на самых болезненных местах. В эту же ночь Юнги рвёт цепочку с двумя цифрами — два и три — и запускает парный кулон вместо самолётика.

Всё-таки ты был прав. Лучше бы тебя в моей жизни никогда и не было.

- - -

Легче думать о том, что это демо-версия. Потеряна одна жизнь, но ведь есть ещё два сердечка в углу экрана. Это просто пробный период, позже всё вернётся к истокам, это только начало, это просто испытание, и утром он проснётся в руках Тэхёна снова, и утром всё снова будет в порядке. Но этот плохой сон никак не кончается. Юнги просыпается в своей кровати снова. Одним утром широкой кистью блестящей чёрной краской он закрашивает каждую стену в квартире, не уступая белому цвету ни миллиметра. Голова кружится от краски или просто переизбытка чувств в крови — это нормально, ничего нового. Год назад Тэхён поклеил белые обои в квартире, чтобы потом разукрашивать их гуашью, как станет скучно. Юнги подливает краски и закрашивает все его надписи на испанском, все его рисунки — маленькие и большие, — все его наброски — карандашом, ручкой, раскрашенные и нет. Тэхён много что делал год назад. Пел в душе, сливал всю зарплату на новые кисти, приходил с учёбы с разукрашенными руками, если забывал черновик; он вырезал из старых коробок сока птичьи кормушки и часами засиживался на любых попавшихся качелях с томиком Стивена Кинга в руках. А ещё Тэхён относился к любви как к фейерверку, чтобы развлечь небо. И этим дымом Юнги дышал охотнее, чем человеческим кислородом. Для него единственное на тот момент сильное чувство становилось кислородом в лёгких, который не позволял задохнуться. Стены покрываются чёрными мазками, капли стекают на плинтус и светлый деревянный пол. Пока губы не шевелятся, говорить удаётся лишь во снах — у себя в голове. Юнги почти пользуется возможностью: просыпается он в слезах. Потому что даже в мире собственного подсознания не хватает сил и смелости хотя бы крикнуть вслед уходящему поезду. Немота пробирается и внутрь. Пока Юнги перечитывает всю домашнюю библиотеку из тысяч книг, клеит закладки и пишет тупым карандашом заметки на полях, над ним нависает огромная волна цунами. Как в замедленной съемке она надвигается ближе, ближе — пока шоковое обезболивание не прошло; пока Юнги не включился в жизнь окончательно. Скоро с берега смоет все его нелепые крепости и стены, стоит только подождать. Захлестнёт непременно.