Пусть

— Белль, — на покатом выдохе роняет Голд, когда спустя минут пять его молчаливого согласия (?) рука, увлечённо перебирающая сильно отросшие прядки у висков, никак не желает исчезать. Белль сопит ему в ухо и отодвигается в сторону с довольным видом: — Готово, — заговорщически сообщает она, и в ночной тишине сладким мороженым тает её мягкая улыбка. Голд удивлённо изворачивается, но не находит за своей спиной ничего необычного — только девушку с сияющими глазами — и хмурит брови, пытаясь показать, что он устал и не желает играть в её загадки. И только случайно, приглаживая ладонью встрёпанные волосы, мужчина обращает внимание на тонкую, идеально-ровную косичку, заплетённую девичьей рукой. Голд не знает, нужно ли ему вымученно рассмеяться или попытаться провести воспитательную беседу о том, что заплетать Тёмному косички — не самая лучшая затея. В конце концов, он приходит к выводу, что слишком вымотан для того, чтобы рассуждать на тему, почему так делать не стоит, а смех будет и вовсе неуместен. Находится, впрочем, альтернативный вариант, потому мужчина просто утыкается лицом в подушку со слабым и обречённым: — Бе-елль. И даже закрыв глаза, он может ощутить, как гаснет счастье на лице девушки, как глаза её наполняются смущенной виной ребенка, который сделал что-то не так, но не может понять, что именно. — Прости, — тихо и покорно выдавливает она и принимается с расстроенным видом расплетать своё идеальное творение. Голд поворачивает голову так, чтобы видеть её дрожащую губу и, мгновенно подавшись вперёд, насмешливо выдыхает куда-то в щёку: — Расстроилась? Ответом ему служит тоскливое неопределённое мычание. — Ты же понимаешь, что у тебя и у самой есть прекрасные волосы, ещё длиннее моих, которые ты можешь заплетать, как угодно? — мягко замечает он и прижимается губами и колючей щетиной к тёплой щеке. Белль поднимает на него глаза и со вздохом откатывается в сторону, выставив вперёд острые коленки, будто пытается огородиться ими от Румпеля. Тот терпеливо сохраняет дистанцию. — Дело не в причёсках и не в волосах вообще, — бормочет она, придавая голосу ребячливо-плаксивые нотки. Голд удивлённо отрывает голову от подушки и моргает: — А в чем же тогда? Не сразу он замечает блестящие на ресницах слёзы, а когда видит, пугается не на шутку, не понимая, чем мог обидеть девушку за столь рекордно-короткое время. Белль шмыгает носом, уже не скрываясь. — Дело в реальности происходящего, Румпель, — тем не менее поясняет она, пытаясь прокашляться, чтобы избавиться от горького комка в горле. Голд вздергивает брови: он уже ничего не понимает. — Что, прости? Белль поджимает губы, потому что со стороны складывающаяся ситуация наверняка может показаться до предела идиотской. — Ну, понимаешь, — терпеливо поясняет она, — я двадцать восемь лет была сумасшедшей и притом на сто процентов уверенной в том, что мои отрывочные воспоминания всего лишь иллюзия, прихоть больного мозга. Я сидела в этой мягкой клетке так долго, что мне до сих пор иногда кажется, что моя свобода — лишь очень реалистичное наваждение. Голд замирает. Ему кажется, что он задыхается. Мутными глазами глядя на бледное лицо Белль, на дрожащие губы и виноватый румянец на щеках, он больше всего на свете желает одним движением руки избавить её от тех мучительных воспоминаний-мгновений прошлого, коими по злому умыслу наделила её Реджина. Мёртвая тишина Белль пугает до того, что она наконец поднимает взгляд и молча исследует лицо Румпеля, ожидая неизвестно чего. Тёплый вздох щекочет открытую шею, а потом пряный запах мёда, антикварной лавки и золота окружает её кольцом, и только от этого хочется зажмуриться. От удовольствия. Невесомо касаясь дрожащими пальцами волос, Голд долго гладит её по голове, будто маленькую, и шепчет, что он всегда-всегда будет рядом. Белль тихонько смеётся ему в шею, и неестественно-печально звучит после этого её сбивчивый, оправдывающийся шепот: — Просто ты — тот, в чьей реальности я хочу усомниться меньше всего на свете. Я бы точно сошла с ума, если бы поняла, что ты мой сон. Тогда прикосновение — единственный способ убедиться в том, что всё это мне не привиделось. В ответ ей — исступлённый полустон и мягкие губы, раскрывающиеся у ключиц, а затем беспорядочно — на щеках, плече и лбу. От нежных прикосновений, от едва ощутимой щетины, от дурманящего аромата соломы и золота у неё приятные мурашки по всему телу. Украдкой пытаясь высвободить из крепких объятий руку, чтобы вытереть слёзы, Белль смеётся Румпелю куда-то в шею и прижимает к себе коленки, чтобы максимально сократить расстояние между ними. А Голд клятвенно обещает себе, что с готовностью потерпит и одну косичку, и двадцать. Пусть. Главное, чтобы Белль была спокойна.