Дом на Васильевском острове

Ленинград. 11-я Линия Васильевского Острова. Дом с высокими окнами и потолками, с просторными парадными и крыльцами, с тихим шёпотом сиреней и черёмух во дворе, на котором по обыкновению лениво потягивались солнечные лучи… Всё это пока ещё жило и свободно дышало, не зная, как мало времени осталось до беспросветной тьмы. 8 июля 1941 года Генрихов Николай Владиславович находился в хорошем расположении духа: он обожал университет и своих студентов, а вскоре начнётся новый учебный год. Сегодня должно было состояться собрание педагогов. Алла Викторовна, его супруга, в тот день надела своё лучшее платье: тяжёлое, «театральное», из синего бархата. Выставив на стол вазочку с конфетами и яблоками, она присела напротив мужа, который доедал жареную сосиску с пюре. Несмотря на то, что над городом "сгущались тучи", горожане жили прежней жизнью. Ещё работали кафе, закусочные, пельменные, а в магазинах можно было купить практически любые продукты. Тогда Максим Генрихов видел своих родителей в последний раз. Чмокнув мать в щёку, он опустился за стол и притянул к себе чашку с чаем. — Во сколько поезд? — весело поинтересовалась Алла Викторовна. — В двенадцать, — отозвался Максим, потирая сонные глаза и делая глоток сладкого напитка. Ему было тридцать пять. Он обладал притягательной внешностью: прямой крупный нос, серо-зелёные глаза, тонкая линия губ, мужественный нордический профиль. Максим отправлялся в отпуск в Кисловодск, планируя вернуться в Ленинград через два месяца. В комнату влетела Полина, сестра Макса. На ней было белое платье в мелкий синий цветочек, а длинные каштановые волосы были убраны в две роскошные косы. Поле было двадцать пять. Она была корреспондентом ленинградской газеты «Вестник» и на сегодняшний вечер у неё были грандиозные планы: поход в театр с подругами Сашей и Людой. Схватив яблоко, Полина шумно уселась за стол. Захрустев сочным плодом, с хитринкой покосилась на мать: — А куда это ты такая нарядная? — Я? Да никуда, просто решила надеть новое платье. Как тебе? — немного смутившись, бойко отозвалась Генрихова-старшая. — Замечательное платье, — жуя яблоко, Полина вытянула свободную руку и рассмотрела свои пальцы, — я, вообще, хочу всё время в театр. Тянет меня туда! Может, из меня бы вышла хорошая актриса, а? — Это слишком легкомысленная профессия, — кашлянув, Николай запил завтрак сладким чаем и промокнул губы салфеткой, — корреспондент — тоже не фонтан, но… получше. — Да-да, конечно. Тебе бы хотелось, чтобы все работали преподавателями у тебя в университете. Ничего нового, — фыркнув, Полина откусила от яблока как можно больше, тем самым выражая некий протест. — Поль, будь поаккуратнее! Лопаешь, как мужик после смены, — укоризненно покачала головой Алла. — Скромнее надо быть, дочь, — строго произнёс Николай, но тут же улыбнулся: он был человеком добрым и совершенно беззлобным. — Спасибо за чай, мне пора, — Максим кивнул матери и отцу, встал и направился в свою комнату, чтобы забрать билет и чемодан. Настроение было прекрасное. Впереди долгожданный отпуск. — Удачного съездить! — крикнул ему вслед отец. Мать и Полина провожали Максима до дверей. Это было самое обычное расставание, за которым обязана была быть встреча. Но спустя время это прощание стало бередить душу мужчины, ведь в тот момент он навсегда простился с той жизнью, которой жил. Полина корчила рожи, веселя мать и Максима, а в конце обняла брата и звонко чмокнула его в щёку. Алла Викторовна крепко обняла сына и на миг перестала улыбаться… Предчувствовала? Как знать… Максим уехал в Кисловодск. В Ленинград он вернулся спустя ровно два месяца — восьмого сентября сорок первого. Это был уже другой город: задумчивый, встревоженный, тихий. Читая газеты, будучи в отпуске, он был уверен, что очень скоро закончится война. В этом были уверены и все ленинградцы. Но кафе и пельменные уже закрылись. В магазине практически не осталось товаров. Ленинград стал тревожнее и грустнее… Максим вошёл в квартиру и поставил чемодан на пол. Было неестественно тихо. Что во дворе, что здесь. Ещё ничего страшного не произошло, но по спине, будто в преддверии, пробежали мурашки. — Есть кто дома? Семья? — громко позвал Генрихов. Тишина. Обойдя все комнаты, он убедился, что никого нет. Не разбирая чемодана, мужчина опустился на кровать, чтобы немного отдохнуть от утомительной дороги, и сам не заметил, как провалился в сон. … Он очнулся от ужасающего гула: самолёты летели низко над городом, словно угрожая горожанам. Максим даже не понял, что произошло, как послышались взрывы. Душераздирающие крики смешивались со звуком обстрела с воздуха. Вскочив, Генрихов бросился к окну: зарево было таким ярким, что казалось, будто на улице царило раннее утро. Выбегать во двор было глупой идеей, и Максим опустился на пол. Закрыв голову руками, он просто пережидал, когда закончится бомбёжка. Квартира сотрясалась. Казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди… Максим не мог сориентироваться сколько времени прошло, когда вновь наступила гнетущая тишина. На ватных ногах он вышел из дома и пошёл вперёд, тщетно пытаясь прийти в себя. Всё было окутано дымом. Свернув за угол и миновав пару десятков метров, он увидел наполовину разрушенный дом. На асфальте лежали погибшие горожане: у кого-то оторвало ноги и руки. Зрелище это было воистину ужасающим. Синее бархатное платье… Белые кудри… Знакомый алый гребень в волосах… У Максима внутри всё оборвалось. Он подбежал к мёртвой гражданке в синем платье и перевернул её на спину: это была Алла Викторовна. Половину головы и лица заливала кровь. С замиранием сердца Генрихов посмотрел на человека, лежащего в паре шагов от женщины. Отец. Его лицо тоже было залито кровью. В этот же день в ходе мощного налёта нацисты подожгли Бадаевские склады. Вокруг Ленинграда замкнулось блокадное кольцо. Начались бесконечно долгие, тёмные, голодные дни и ночи…

***

Снег медленно падал на землю. Небо было не видно. Игорь нёс печку в дом №30 на 11-й линии Васильевского Острова. Поскольку после смерти всей семьи Мироновых у Вербина остались две печки, утром к нему нагрянул местный представитель жилищного товарищества и велел отнести мироновскую печь в одну из квартир, куда недавно заселили семью, поскольку их дом пострадал после бомбёжки. Игорь мог бы отказаться, но он знал, что чем больше у человека задач, тем легче выжить. …Он вошёл в ледяной подъезд. Ртом выдыхая облачко пара, поднялся на третий этаж, останавливаясь на каждом пролёте, чтобы передохнуть: сильная слабость давала о себе знать ежесекундно. Дверь в нужную квартиру была распахнута. Вербин вошёл внутрь, испытывая физическое желание бросить печь: сил почти не оставалось. — Хозяева! — хрипло позвал он. — Печка. Еле передвигая ногами, из комнаты вышла женщина средних лет с бледным лицом, впалыми щеками и костлявыми пальцами. Заметив Игоря, она с трудом улыбнулась, оголяя плохие зубы, часть из которых отсутствовала. — Спасибо большое, — негромко произнесла она и с трудом забрала печь, неловко разворачиваясь и снова уходя в комнату. Через несколько мгновений она вернулась и протянула ему сушку. Желудок свело судорогой. Игорь мог бы отказаться, поиграв в благородство, но вместо этого поблагодарил женщину и забрал сушку. Быстро сунув её в рот, вышел из квартиры. Он хотел уж было спуститься вниз по обледеневшей лестнице, как услышал тихий вой. Судорожно выдохнув, он хрустнул сушкой и с наслаждением проглотил слюну. Смакуя вкус нехитрого мучного изделия, Вербин прошёл к двери соседней квартиры. Она была приоткрыта и вой доносился именно из-за неё. Поправив на голове шапку-ушанку, Игорь медленно вошёл в тёмную прихожую. В углу, при входе в одну из комнат, стояло кресло, а в нём сидела бледная женщина. Её белое лицо контрастировало с полутьмой вокруг. На голове незнакомки была шаль, на ногах валенки, тощее тело скрывала шуба. — Вам плохо? — тихо спросил Вербин, подходя ближе. Женщина медленно перевела взгляд на гостя и перестала выть. Казалось, она не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Она была очень худой: вторая, если не третья степень дистрофии. Игорь не удивился. Теперь уже ужасы и смерть не удивляли и почти не пугали. — Не можете встать? — держа за щекой сушку, ещё тише спросил Вербин. — Да… — еле слышно прохрипела незнакомка. — Как вас зовут? — По-ли-на… — почти по губам прочёл Игорь. Отвернувшись, Вербин медленно прошёл по квартире, разгрызая сушку и съедая её. В одной из комнат лежал мужчина, утопая в чёрном одеяле. Он был очень худ, бледен, а под глазами пролегли тени. Взгляд с трудом сфокусировался на Игоре. — Ты кто? — с трудом шевеля голубоватыми губами, тихо спросил он. — Игорь. Я… шёл мимо. А ты кто? — Максим, — очень тихо ответил мужчина. «Он тоже очень плох. Уже почти покойник. Скорее всего, не сможет встать, как ни пытайся», — подумал Вербин. — Там Полина сидит. Встать не может… — Моя сестра. Она утром собралась за хлебом, присела, а встать уже не смогла, — прошелестел Генрихов, — там… карточки… — И печка уже не греет, — отстранённо отозвался Вербин, будто не слыша Генрихова. Приблизившись к печи, он открыл дверцу и закинул в неё разорванные книги, наготове лежащие рядом. Достав из кармана полушубка спички, зубами стащил с руки варежку, и зажёг огонёк. Бросив горящую спичку на бумагу, он неплотно закрыл дверцу и медленно выпрямился. Выйдя из комнаты, он подошёл к Полине, тупо смотрящей перед собой, и вытащил из её ладони карточки. Женщина бросила на Вербина страшный взгляд. — Не бойтесь, я получу хлеб и принесу вам. Мне чужого не надо. Спрятав карточки в карман, он натянул варежку на руку и вышел из квартиры Генриховых, прикрыв за собой дверь.