Дом на Васильевском острове

Люди падали от истощения, но никто уже не пытался их поднять. Вербин безучастно наблюдал за тем, как несчастные ленинградцы оседают на снег и сам не знал, как всё ещё был жив. Кое-как добравшись до булочной, он встал в конец небольшой очереди. Стояла гробовая тишина: никому не хотелось разговаривать. Город очень изменился, изменились и люди. Вербину уже начинало казаться, что доблокадная жизнь — это его выдумка, сон. Лёжа ночью в пустой, холодной квартире, он испытывал липкий ужас, не понимая, что является явью: его теперешнее существование или то хорошее и светлое, что было когда-то? Возможно, именно поэтому Игорю захотелось сделать что-то для другого, пусть истощённого и уже лежащего, но живого человека. Ещё одна одинокая ночь, и он точно сойдёт с ума… Тишину нарушил сдавленный крик. Игорь вырвался из тяжёлой пелены раздумий и увидел, как двое пацанов барахтаются в снегу, пытаясь вырвать друг у друга кусок хлеба. У одного это получилось. Страшно блестя глазами, он засунул несчастный кусочек себе в рот. В это мгновение вся очередь набросилась на мальчишку. Его пинали, а он свернулся клубком и отчаянно двигал челюстями, жуя. Второй мальчишка, у которого забрали хлеб, лежал на снегу и беззвучно плакал. К нему подошёл какой-то мужчина и помог подняться. Эта картина, когда голодные, истощённые отпинывали несчастный съёжившийся комок, врезалась в память Вербина. Снова и снова прокручивая этот эпизод в голове, мужчина получил хлеб на брата и сестру Генриховых, и вернулся к ним. — Я же говорил, что вернусь, — посмотрев на Полину, сидящую на том же месте, хрипло произнёс Игорь и прошёл на кухню. Найдя нож и миску, он снял варежки, нарезал каждый кусок хлеба на маленькие кубики. Вернувшись в коридор, он приблизился к женщине и поднёс к её голубоватым губам один кубик. Она обхватила его зубами и принялась медленно жевать, неспешно моргая. Вербин прошёл в комнату, где лежал мужчина. У него были закрыты глаза и дыхания не было слышно. Игорь взял второй кубик хлеба и протолкнул его в рот Генрихова. Несколько секунд ничего не происходило, и Вербин уж было подумал, что мужчина умер, как вдруг… Не открывая глаз, тот начал медленно двигать челюстями. Это напомнило Игорю о маленьких детях: те сосут во сне соски с таким же спокойным лицом. Сравнение было странное, если учесть, что Генрихову явно было около сорока лет, но оно было. Прожевав кубик хлеба, Максим приоткрыл мутные глаза. Вербин положил ему в рот вторую маленькую порцию и улыбнулся: — А я уж думал, что опоздал. Ешь, ешь. Генрихов снова принялся медленно жевать. Игорь вернулся в коридор и увидел Полину мёртвой: она сидела неподвижно с широко раскрытыми глазами, нелепо откинув голову назад. Судорожно выдохнув, Вербин провёл ладонью от её лба к носу, закрывая голубые очи. Вернувшись к Максиму, он просунул ему в рот третий кубик хлеба. Оставшийся хлеб поставил на тумбочку возле кровати мужчины. — Сразу всё есть нельзя, лучше часто, но немножко, — оглядевшись, Вербин подошёл к большому дубовому серванту, за стеклом которого стояли семейные фотокарточки. Игорь взял одну из фотографий. Улыбающиеся отец, мать и двое их уже взрослых статных, симпатичных детей: Максим и Полина. Даже страдая от дистрофии, Генрихов не растерял своей привлекательности, хоть теперь он был измождённым и болезненным. Развернув фотокарточку, он прочитал подпись. — Моя фамилия Вербин. Живу неподалёку. Ты уж не сердись, что я здесь хожу. Я не вор. Просто мне не очень-то хочется сидеть в одиночестве в своей опустевшей квартире, — потерев шапкой лоб, прерывисто заговорил Игорь, рассматривая наборы красок, кистей, ручек, карандашей, покрытые тонким слоем пыли, — нас было пятеро. Жили на одном этаже в соседних квартирах. Все умерли. Двое во время бомбёжки, двое от голода. А я вот остался. Видимо, родился в рубашке. Ты какие книги читаешь? Вижу здесь детективы и классику… Интересно… Замолчав, он развернулся к Генрихову. Тот смотрел на гостя, медленно моргая. На его лице не было ни одной эмоции. — Я иногда записываю свои мысли, превращая их в очерки, рассказы. Точнее, записывал. Сейчас не до того. Незадолго до войны написал стих. Вот, послушай… Игорь сам не знал, откуда в нём появилась энергия на такие длинные монологи. Он не думал об этом. Опустившись на стул, какое-то время смотрел на Максима, затем начал негромко, с хрипотцой декламировать: — Синее море, белая пена, Бурных волн бесконечная смена. Ходят у ног моих травы плавучие, Крабы корявые, рыбы колючие. А надо мной летят мои любимые, Ветром гонимые чайки морей. Что ты скрываешь за горизонтом Море синее в мареве жёлтом? Знаю за той чертой, за поволокою, За волоокою далью далёкою, Знаю за той чертой, вечно чудесные, Мне неизвестные страны лежат. В зарослях тёмных райские птицы Там горят, как лучи сквозь ресницы. Там по прибрежию дружною парою Ходят рядком какаду с кукабаррою. А за утёсами, там носом к носу мы, Можем столкнуться всегда с утконосами. Ветер травой шумит, равнина тянется, Там кенгуру пробежит и оглянется. Дескать, привет, привет, я кенгуру, кенгуру, Я за игру ничего не беру. Синее море, белая пена, Бурных волн бесконечная смена. Знаю за той чертой, за поволокою, За волоокою далью далёкою, Знаю за той чертой, вечно чудесные, Мне неизвестные страны лежат. Ночь раздувает угли восхода, Замирают гудки парохода. Море суровое, дюны песчаные — Дайте запомнить мне вас на прощание. Дали просторные, тропы неторные Ты непокорное детство, прощай…* — Красиво… — еле слышно прошептал Максим, когда Игорь замолчал. Тот улыбнулся, слегка смутившись. Взяв в руки миску, достал из неё один кубик хлеба и поднёс к губам Генрихова. Тот обхватил пищу холодными губами и принялся медленно жевать. Кое-как поднявшись, Игорь прикрыл миску газетой. — Твоя сестра умерла. Санки есть? Надо отвезти её тело… Только завтра. Сегодня я уже… устал… Максим молча смотрел на Вербина ничего не выражающим взглядом. Игорь направился в другую часть комнаты, где стоял небольшой диванчик: — Я лягу здесь. В ту ночь ему спалось немного лучше, кошмары отступили. Когда он проснулся, Генрихов не спал, а просто лежал, бездумно глядя в потолок. Игорь встал и кашлянул в кулак, скрытый варежкой: — Доброе утро. Давай, поешь. Убрав газетку, он достал из миски три кубика хлеба и медленно скормил их Максиму. После этого снова накрыл посудину газетой и вышел в коридор. В кладовке были найдены санки, в шкафу — простыни. Игорь укутал покойницу, как в саван, и уместил её на санках. Ощущая, что слабость увеличивается, он достал из кармана полушубка несколько кубиков хлеба, завёрнутых в бумагу. Закинув их в рот и жуя, повёз санки в похоронку. Возвращаясь назад, он почти нос к носу столкнулся с местным милиционером, которого частенько видел на родной улице. — Слушай, парень, есть работёнка. Плачу пайком, — поправив фуражку, произнёс лопоухий мужчина. — Что нужно делать? — Участились случаи людоедства. Пирожки с человеческим мясом и студень продаются на чёрном рынке. Нужно обойти несколько домов с проверкой, всё ли в порядке. Если в котле варится вода с белой пеной, то это человечина. Вербин задумчиво посмотрел в зелёные глаза милиционера. Нужно было соглашаться, чтобы получить еду, хоть и не было уверенности, что он справится в нынешнем своём положении. — Я согласен. — Хорошо. Ты где живёшь? — Сорок пятый дом на 12-й Линии. — Подходи к двадцать первому. Там тебя будет ждать напарник Фёдор. Вдвоём безопаснее, да и в случае задержания у них будет меньше шансов сбежать. Меня можно найти в участке на 12-й линии. Обойдите два дома и жду с отчётом. Знаешь, где участок? — Да, я же живу поблизости. — Славно. Всё, договорились, — отдав честь, мужчина пошёл своей дорогой. Потерев нос, Вербин двинулся в сторону дома, где его должен ждать некий Фёдор. Мысль о том, что он получит паёк, придавала сил.