Дом на Васильевском острове

И Генрихов действительно встал. Это случилось в первый день марта. Вербин знал, что никогда не забудет то прекрасное утро, когда по лицу Максима, бледного от болезней, проскользнул рассеянный луч солнца, а потом он проснулся и, позавтракав, захотел попробовать встать. И у него получилось. Бороться вместе с тяготами, выпавшими на долю советского народа, было легче. Генрихов нашёл работу на заводе, а Игорь продолжал ходить по домам в компании Фёдора и искать злоумышленников. Так продолжалось вплоть до 27 января 1944 года, когда произошло великое событие — блокада Ленинграда была полностью снята. Вербин бережно, словно драгоценные камни, хранил в своей душе тот знаменательный день. Он прекрасно, будто это было только вчера, помнил, как они обнялись с Максимом, и в эти мгновения никого на свете не было ближе друг другу, чем они. Это светлое и чистейшее счастье, которого они так ждали, это было их личное, выстраданное счастье. Как же прекрасно было стоять плечом к плечу и смотреть на вечерний салют. Враг разгромлен. Город выстоял. Ленинград жив! В ту ночь Вербин не мог уснуть. Сидя рядом с Генриховым и чуть смущаясь от такой близости, он написал в тетради стих: "Здесь лежат ленинградцы. Здесь горожане — мужчины, женщины, дети. Рядом с ними солдаты-красноармейцы. Всею жизнью своею они защищали тебя, Ленинград, колыбель революции. Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем, так их много под вечной охраной гранита. Но знай, внимающий этим камням, никто не забыт и ничто не забыто. В город ломились враги, в броню и железо одеты, но с армией вместе встали рабочие, школьники, учителя, ополченцы. И все, как один, сказали они: «Скорее смерть испугается нас, чем мы смерти». Не забыта голодная, лютая, темная зима сорок первого — сорок второго, ни свирепость обстрелов, ни ужас бомбежек в сорок третьем, Вся земля городская пробита". Максим касался тёплым дыханием его уха и что-то шептал с томной полуулыбкой. В тот вечер они были так свободны и вольны делать всё, что пожелают. Не было никаких страхов, все страхи умерли вместе с прорывом блокады. Хотелось сказать чуть больше, задержать руку в руке чуть дольше... И Генрихову, рассматривающему вблизи волосы Игоря, до дрожи и боли в кончиках пальцев хотелось коснуться русой пряди, целующей висок. А на следующий день его срочно отправили на север, к умирающему двоюродному дяде, который был героем СССР. Это произошло неожиданно и негаданно, когда Игорь пошёл в булочную. Он вернулся спустя месяц, и, ощущая странное волнение, смешанное с томлением, понял, что не сможет показаться на глаза Генрихову, но узнать, жив ли тот, было просто необходимо. Однажды, прокараулив возле его дома целый день, Вербин увидел Макса. Тот был облачён в новый синий костюм, гладко выбрит и расчёсан по пробору. Красивый и элегантный. Игорь ощутил, как ёкнуло сердце и тысячи «Могло бы быть» разлетелись на миллион осколков. Нет. Ничего не могло быть. И Вербин не позволял себе даже хотя бы на минуту вообразить, что было бы, если… И нельзя было думать о своих чувствах. Да и чувствовать их было нельзя. …Стоял тёплый мартовский день. Игорь сидел в кафетерии «Рубин», который каким-то чудом пережил блокаду. Когда-то здесь обедали люди с лоснящимися лицами и поедали первое, второе и третье. Теперь же ленинградцы были истощены, никакого изобилия продуктов не наблюдалось — город только приходил в себя после войны. Негромко играла музыка, на столе стояла железная мороженица с двумя шариками пломбира, в чашке остывал кофе. Вербин думал о том, как изменился его любимый город, как изменился он сам. Теперь было странно не вздрагивать от каждого громкого звука, не прислушиваться, чтобы понять, кружат ли где-то неподалёку от города мессеры, есть хорошую еду, такую, как до войны. Игорь не мог привыкнуть к нормальной жизни, и каждую ночь ему снились кошмары, оттого особенно сильно хотелось оказаться рядом с тем, кто разделил вместе с ним все эти ужасы. С Генриховым. — Здравствуй, Игорь. Вербин вздрогнул и вскинул взгляд на подошедшего человека. Он узнал его по голосу, но глаза желали поскорее увидеть и убедиться… Максим, мягко улыбнувшись, положил ладонь на спинку стула: — Разрешишь? — Д-да… — сдавленно ответил Игорь, ощущая нарастающее смятение.  — Куда ты тогда пропал? — спросил Максим, садясь за стол и внимательно глядя на своего спасителя. Вербин рассказал о вынужденной поездке на север и как ему не дали даже собрать вещи. Он ощущал жуткое волнение, казался сам себе ужасно жалким рядом с этим цветущим мужчиной. — А я ждал тебя, — понизив голос, сказал Генрихов. — Ты спас мне жизнь. Если бы не ты, я бы не пережил всё это. — Мы помогли друг другу, — болезненно улыбнулся Вербин. — Мне нужен был смысл, чтобы не сойти с ума. — Я не знаю, что сказать, чтобы ты согласился остаться, — помолчав, тихо произнёс Максим. Игорь нервно сглотнул и впился пальцами в свои колени. — А я не знаю, что сказать, чтобы остаться, — почти что шёпотом ответил Вербин. Их взгляды схлестнулись, и в них было всё. Прошлое, которое сделало их близкими и родными, снова было здесь, между ними, внутри них. А потом они шли по почти растаявшему мартовскому снегу, соприкасаясь плечами и наслаждаясь свободной весной. В подъезде пахло хлоркой, и Игорь подумал, что никогда не забудет этот запах и вкус мятной конфеты, что хранил язык Генрихова, когда мужчина вдруг припечатал его к стене и страстно, с бесконечной нежностью поцеловал в губы. Нет, он никогда не забудет блеклое солнце, просачивающееся сквозь низкие облака, звонок велосипеда, доносящийся из двора, запах пьяного марта и этот прекрасный, чистый, первый поцелуй. Здесь, в доме на Васильевском острове, где всё началось.