а небо по-прежнему голубое

тишина привычнее, чем мой голос. меня практически стерли ветра.

Темнота окружает привычным безмолвием. Милые кости шебуршат в теле, скрипят, ударяясь импульсами по натянутым нервам; от этого так противно, что настоявшийся в крови градус повелевает потянуться за последней бутылкой непонятного пойла. Юнги понимающий, Юнги постарался. Спасибо Юнги, потому что алкоголь помогает Чонгуку не сойти с ума от пронзающего его душу понимания, что он ничего не может изменить. Это самое страшное. Когда кровь в венах бежит, когда ноги бегут, когда мысли ползут, а ты — а ты просто сидишь и пытаешься не закинуться от затянутых в омут памяти слов, потому что уже поздно. Уже поздно, а ты ничего не изменил. Ничегошеньки. И как результат — стеклянно-пустые глаза, мертвые клетки запертых чувств, трясущиеся руки и последняя спичка в коробке — один единственный шанс. Боль осыпается по телу миллионами зарядов. Слезы рвут глаза в клочья, оставляя после себя лишь новые тысячи лопнувших капилляров. Больно, больно, больно… «Тишина привычнее, потому что в ней разливается негой твой сладкий смех… пожалуйста, вернись ко мне, Тэ, вернись…» ______________ дневник чон чонгука, от пятнадцатого июня две тысячи двадцать четвертого года, 15:46 /пишу под пятое бренди, поэтому немного путаю времена. прости, Тэ, но мне резко захотелось перелить наши воспоминания в ворд. мне кажется, что еще один шот, и я перепутаю или забуду все. так вот…/ Края потрепанной рубашки переливаются светло-белым под аккомпанемент легкого свиста, волн грязных вод Хан под ногами и лучей яркого солнца. Кончики пшеничных волос, мягких и опадающих на глаза, контрастных на фоне ослепительно голубого неба. Подушечки нежных пальцев, касающихся сквозь время души. Темно-карие глаза, смотрящие куда-то в горизонт всего твоего безликого и жалкого существования — в закат твоей жизни, встречающие рассвет новой спустя ровно один взгляд. Он не смотрит в душу, он просто меняет все в твоей жизни. Таким я тебя помню, Тэхён. В твоих глазах не горит огонь, Тэ. В них светят звезды, миллионами маленьких переливающихся светлячков, что включаются при лунном свете, очерчивают силуэт и выводят новое значение теории бесконечности. Таким ты был при нашей первой встрече. На фоне рассветного солнца казался ангелом, спустившимся с сомнительных доселе небес, с этими светлыми волосами и в почти белой поносившейся рубашке. Но увидишь — поверишь. И в ангелов поверишь, и в демонов тоже. Особенно потом, уже после первого щелчка фотоаппарата, когда предательские пальцы сами потянутся к затворке. Я не хотел, честно. А ты, конечно, заметил. И я ожидал чего угодно: презрения, удивления, растерянности, — боже, Тэхён, серьезно, чего угодно, — но только не улыбки и: — Ты камеру неправильно держишь. Давай покажу. Длинные пальцы, почти маникюрные ногти, мертвецки холодные ладони и обжигающее прикосновение. Камера в твоих руках смотрится почти эстетично, и, была бы запасная, сделал бы еще один снимок — он был бы потрясающим, отвечаю. Пальцы держат свободно и уверенно, и в тот момент, в тот самый момент, когда ты смущенно приподнял уголки губ и — снова — коснулся моей руки, я думал о том, что хочу когда-нибудь стать таким же, как ты. Таким же красивым. Таким же свободным. Таким же прекрасным, как ангел. Таким же умелым фотографом, каким ты на самом деле не являлся, а просто: — Да я всего две лекции отходил. Только и успели научить, как камеру держать. Ты уже тогда был выше, старше на два года, не по годам глупее (хотя я считал себя не самым способным в классе), работал официантом в забегаловке у отчима, был самым забитым мальчиком в школе и мечтал свалить куда-нибудь подальше. Ты говорил о никогда не спящем Сиэтле, дуя на белые одуванчики, приносил мне горами географические книги из библиотеки, которые потом специально не сдавал обратно, просил не обращать внимание на синяки по всему телу и прижимался доверительно и почти любимо. Уже тогда, в свои семнадцать лет, когда ты ничего не хотел понимать и думал, что я тоже. Но я видел эти синяки, хотя ты ничего не говорил, а просто улыбался почти маниакально расслабленно — хорошая актерская игра, Тэ, вот твой оскар, подойти и возьми, только где ты? — махал руками, газетами, книгами и говорил, что все хорошо, все нормально, «не волнуйся», а иногда и «не твоего ума дело». Ты считал себя странным, не от мира сего и ненавидел себя за это. А ирония судьбы в том, что я считал также: ты — инопланетян, скатившийся кувырком с тарелки, оставленной и забытой по дурости где-то в лесу, ты — падший по чьей-то глупой ошибке ангел, или просто моя личная проблема. Но все это было причиной, почему я держался рядом, почему любил совсем «не почти», а искренне, почему всегда отваливал щелбана и наклеивал пластыри на не заживающие никогда раны. Ты был другим. Совсем другим, отличающимся от остальных стилем поведения, выдержанностью взгляда и цветокоррекцией души. Особым сортом, особым человеком, особой сущностью, особой личностью. ______________ примерно пятнадцатое июня две тысячи семнадцатого /сказал же, что забуду мне почти семнадцать, тебе почти девятнадцать/ Июньские полевые цветы, ты снова дуешь на одуванчики, а небо по-прежнему голубое. Запах настоявшего лета, только лови его и закрывай в банке — и смотри, наслаждайся холодной зимой. Взгляд теплый, как земля под ногами, как твоя рука, тянувшаяся к солнцу, как мои чувства к тебе — опадающими лепестками. — Любит, не любит, к сердцу прижмет, к черту пошлет. Любит, не любит, к сердцу прижмет… блин. — Что, к черту пошлет? — смотришь почти иронично. Мотаю головой. — К сердцу прижмет. Забавно. Я помню этот взгляд. В нем отражались миллионы эмоций, растянутые по нескольким струнам. Ты, наверное, и сам не вспомнишь, что чувствовал в тот момент. Но я вспомню. Вспомню, потому что в тот момент разозлился. Потому что устал делать вид, что остаюсь тем же ребенком, каким был при нашей первой встрече, оставленной в далеком прошлом. Я изменился. Но ты — нет. Ты одеваешься все в те же, похожие на ту почти белую, поношенные рубашки, смотришь светло и замученно, волосы все такие же пшеничные, как колосья у нас под ногами. Под майкой у тебя по-прежнему синяки, ты все такой же забитый и мечтающий свалить куда-нибудь подальше. Только я другой. Я держу камеру правильно, сижу ночами до мешков под глазами в фотошопе, коплю на курсы и знаю, что обязательно добьюсь своего. И в тот момент, когда кричу на тебя, говорю, что ты ненормальный и что я вообще-то устал — в тот самый момент думаю о том, что, несмотря ни на что, моей основной целью является не мое личное счастье, а твое. Поэтому после крика просто валюсь на твои колени и говорю: — Я стану твоим проводником, Тэ. Я проведу тебя в будущее. И неважно, буду ли я в этом будущем или нет: умирая, я хочу знать, что ты счастлив и жив. Ты отводишь взгляд, но я знаю, что изо всех сил сдерживаешь слезы. ______________ /прим.: я напишу это специально, Тэ. я храню эту переписку в старом самсунге, помнишь, ты подарил мне его в сентябре две тысячи шестнадцатого с подработки? до сих пор ношу с собой. и переписку — в своем сердце/ ______________ ЧГ: Привет, Тэхён. Ты уже второй день не приходишь на мост. Что-то случилось? ТХ: Нет. Просто семейные обстоятельства. Не волнуйся, все хорошо. ЧГ: Опять отчим избил? 15:35 Я люблю тебя, Тэхён. Не доставлено. 15:35 Прости меня, ЧонГук. Не доставлено. ТХ: И давно ты знаешь? ЧГ: Я догадывался. Ты никогда ни о чем не рассказываешь, но глупо с твоей стороны было думать, что я полный кретин и ничего не замечаю. Господи, Тэхён. Приходи на мост. Сейчас же. ТХ: Ночью? ЧГ: Нам нужно поговорить. Черт… _____________ /тридцатое июня две тысячи восемнадцатого/ — Я люблю тебя, Тэхён. — Прости меня, Чонгук. Высказано.

***

Забыл ли я твои нежные прикосновения? Нет. Забыл ли поцелуи одержимые с соленых щек? Нет. Забыл ли чувства твои, томящиеся во взгляде выдержанным крепким вином? Нет. Я помню пальцы, проходящиеся по коже, почти материнские по степени искренности поцелуи по щекам, и помню, как ты клялся в любви, мечась по подушке. Ты не врал. Я помню твои улыбки на мой новый фотоаппарат, помню нежные пятки, нагое тело без рамок приличий, твои подмигивания и обещание стать моей музой. Ты стал. Я помню наши пять лет, пролетевшие в мгновение, счастливые и умеренно-континентальные от слез любви до криков друг на друга. Ты не специально. Я помню нашу первую годовщину, означившую начало моей профессии, потому что — я теперь официально фотограф, ураа! и потому что за этими словами последовало много чего, но еще потому что это был последний день, когда я видел тебя рядом. Помню тот день прекрасно, Тэхён. Семнадцатое октября две тысячи двадцатого года. Мне предложили вакансию в крупном агенстве, тебе — прислали письмо от французской модельной академии. Контракт на десять лет. Спасибо. Спасибо за любовь, спасибо за слезы, спасибо за прожитые годы. Спасибо за боль, спасибо за рвущие душу воспоминания, спасибо за истерзанное сердце. Спасибо, спасибо, спасибо. Потому что я не жалею ни о чем. Не жалею о том, что не остановил тебя, хотя слышал твой разговор по телефону в пять утра на кухне. И не виню тебя. Ни в коем случае. Ты знал, на что идешь. Не виню в том, что ты ничего не сказал мне. Не виню в том, что думал, что я не замечу твоих слез ночью сквозь подушку и вымученной улыбки. Что думал, что я не увижу твоего взгляда, потерявшего свои звезды. Не виню в том, что ты собрал свои чемоданы рано утром и уехал, оставив письмо, пропитанное моими слезами до последнего слова. прости меня, чонгук., но я никогда не любил тебя мне предложили выгодный контракт и… я должен поставить точку . Я знаю, что это неправда. И не виню, потому что ты пять лет говорил мне, что хочешь уехать. Это твой шанс, Тэхён. Твоя возможность вылезти из бездны нищеты, из болота бедности, построить свое счастье, стать достойным человеком. И я счастлив. Ведь это мои фотографии, пропитанные любовью, привлекли агенство, в конце концов. Я счастлив. Да… _____________ тридцатое июня две тысячи двадцать четвертого года 00:40 я устал делать вид, что счастлив, тэхён.