а небо по-прежнему голубое

Ким Тэхён

22 февраля ____

Тэхён кутается в легкое пальтишко едко-салатового цвета, которое совсем не гармонирует с темно-серым безжизненным цветом моста. Вода под ногами переливается еще более унылыми красками, но он бы не сказал, что в его сердце палитра приятнее. Снег бежит по воздуху крохотными снежинками, бьется на смерть с ветром и, поднимая белый флаг, нехотя опускается на темный асфальт и исчезает. Навсегда. Тэхён хотел быть чем-то таким же, кристально-чистым, невинным, чем-то, что не успевает познать всю грязь этого мира. Но он знает. Он помнит Его глаза, черные как крылья ворона, страшные, но в них плескается летнее спокойствие, нежно опускается на тэхёновы берега легкими волнами, и ветер нагоняет тепло июньского солнца. Помнит темные как смоль волосы, которые Он по привычке отстригал каждую третью неделю месяца, помнит, как каждый раз бился подушками на желание, чтобы тот не отстригал. Тэхён помнит все. Крепкие руки, по которым змейкой ползли вены, помнит, как соприкасались у него на ладони возле холма юпитера линия жизни и линия судьбы. Помнит амплитуды его дыхания, помнит овал лица и маленькую родинку под правой лопаткой. Он говорил, что такие бывают, когда в прошлой жизни тебя — ножом в спину, мечом, катаной. Тэхён помнит, как тот смеялся, придумывая себе прошлую жизнь. Вон он в доспехах рыцаря, бьется за сердце Тэхёна, убивает дракона и несет прочь из башни к себе в королевство. Легкая улыбка пронзает губы. Без него Тэхён пустой и такой же безжизненный, как и этот асфальт, в которого он врос частичкой прогнившей души. Он просто закончился как человек несколько лет назад, окрашивая дверь на выходе из этой наитупейшей ситуации ярким бордово-красным крестом, означающим только «Проезд запрещен!». Теперь он заточен в своем собственном смирении, подчинении глупым правилам, которые он же сам и придумал. И это глупо. «Глупо!» — говорит он, кричит, пытаясь донести эту мысль до всех, чтобы они поняли, чтобы усвоили его урок, чтобы не наступали на те же грабли, — а в первую очередь он пытается вбить эту мысль в свою собственную голову. «Глупо!» — кричит он и стучит по своему лбу, но… Ничего уже не поделать. Ничего не изменить. По ту сторону лба только воспоминания, пекущиеся о него едким пламенем, они причиняют мучительную боль, сквозят так и не зажившими ранами каждую ночь, а следующим утром шипят вздувающимися волдырями на затянутых за ночь шрамах. А на небе лишь плывут облака. Каждый чертов день. Тэхёна бесит, что это неизменно, что каждый день одно и то же, что унылое небо настолько сильно смахивает на его собственные ощущения, а солнечные прекрасные дни так не сочетается с его болью, что улыбки вызывают маниакальное желание просто уничтожить всю планету. Чтобы не было этого неба, этих улыбок и этого гребанного солнца. Тэхён ненавидит лето. А, в особенности, он ненавидит июнь. Потому что июнь положил начало просыпающимся каждую ночь воспоминаниям. Тэхён засыпал с губами на губах, плечом к плечу, а рядом на подушке спал человек, который существовал лишь в его отсыревшей за прожитые годы памяти. — я так хочу снова прикоснуться тебе… Тэхён готов продать все. Все, чем он жил и дышал, чем он существовал все эти долгие годы, длящиеся для Тэхёна целой вечностью, а по ощущениям — даже больше, чем вечностью. Кипящая в собственной лаве ненависть к самому себе, жалость, жалость, жалость, миллионы литров выплаканных горьких слез, и все это в бессмысленных попытках уверить себя, что он поступил правильно. Что так и должно быть. Тэхён выжил. Но не знает, как выживать дальше, потому что жить где-то, НЕ рядом, на другом конце планеты или вообще в своем собственном забытом Богом мирке, невозможно, когда где-то НЕ рядом существует сердце, к которому ты тянешься почти магнетически. Слово «тянет» — сказано очень нежно, даже пушисто. Это тот момент, когда ты стоишь на перекрестке и почти физически чувствуешь, как колени подгибаются в еле-еле преодолимом желании сорваться и бежать, бежать без оглядки. К нему. К нему одному лишь. Когда встаешь в позы, повернувшись лицом к той стороне, где сейчас он. Когда покупаешь ненавистное глясе, хотя ненавидишь кофе, только потому что он всегда пил его по утрам. Когда чистишь зубы обязательно арбузной пастой, потому что слишком привык к ее вкусу, ночуя слишком часто у него. Когда делаешь все по отражению собственных воспоминаний и одновременно пытаешься забыть. Но не можешь. Потому что это единственный выход, последняя возможность окончательно не сойти с ума, не потерять рассудок от безумной тоски, что разрывает его сердце на миллионы маленьких кусочков уже долгие годы. Вечность. По ощущениям — больше, чем вечность. И больше всего Тэхёна поражает анонимность их новых, сколоченных на страданиях и боли, жизнях. Он не знает, где он, как он, почему он и чем он живет. Кто сейчас закручивает на палец его пушистые на затылке пряди? Кто просыпается утром раньше всех и делает ненавистный кофе? Кто шепчет на ушко «просыпайся, любимый» и ласково целует в уголок губ? Знает ли этот «кто-то», что он не любит, когда люди заглядывают в его телефон при прочтении им новостей? Что он ненавидит, когда в туалете не чистят после ершиком? Что он, хоть и парень, но предпочтет любому подарку мягкого медвежонка на день рождения? Что он танцует так усердно только потому, что в танец он выпускает все свои внутренние страхи, проблемы и комплексы, коих у него навалом. Знает этот «кто-то», что ему попался самый искренний, самый лучший человечек в этом мире? Нет, не знает. Потому что это знает только Тэхён. И именно от этого так больно. Невозможна сама возможность узнать, что у него все хорошо, а ведь это самое важное для Тэхёна. Ничего больше не нужно, только скажите, что у него все хорошо. Что у него все хорошо. Что он в порядке. — прости меня, гукки. _______________

Чон Чонгук

Обжигающие струи воды бьют по чуть покрасневшей и мягкой белой коже, пытаясь придать хоть немного тепла. Пытаясь. Да. К каждому человеку однажды приходит ощущение пустоты. Она пришла и к Чонгуку. Странное чувство. Пустынное чувство. Это, наверное, единственное чувство, которое и не чувство вовсе, потому что ты действительно ничего не чувствуешь, вот и все… Ему нужны эти прикосновения, эти руки, которые так тепло и нежно обвивали его крепкое тело каждой ночью, одновременно даря всю страсть, застилавшую душу. Ему нужен запах его тела. Потому что воздух, которым он дышит, он как будто не тот. Слишком пресный. Слишком горький. Слишком сладкий. Слишком острый. Недостаточно специй. Мало эмоций. Не тот… не тот… Чонгук не понимал, как позволил ему уйти. Потому что сердце расходится по швам в каждой бессмысленной попытке заверить себя, что все хорошо. Но нет. Ничерта не хорошо. Просто хочется быть с ним. Без него — тебе никак… нет, не плохо, просто никак. Тебе вроде как хорошо. И приятные новости радуют тебя, и любимая еда дарует те же вкусовые ощущения. Но одновременно с этим все становится пресным, выцветшим, и ты пытаешься найти те самые краски, которые смешал для предыдущей картины… но однако палитра смыта водой. И нет следов. И нет никакого шанса. И обжигающие капли вовсе не такие обжигающие. Они холоднее его горячих прикосновений. Гораздо холоднее. Но они помогают смыть это неразделимое скопление мыслей и чувств, хорошего и плохого, но в разной степени безумного, в одинаковой степени отчаянного. А после отправляются прямиком в канализацию, омывая душу и делая ее девственно чистой и ясной после суток беспрерывных мучений. А потом снова и снова, и так по кругу. Неразделимый тандем. А работа — как пытка. Потому что именно здесь. Он именно здесь, где-то здесь, ускользает от него в ниточках памяти, сидит за дальним уголком, как раньше, как когда-то очень давно. Потому что работа дневная, заставляет терзающие душу сомнения, чувство вины, беспокойство и желание находить способ вырываться лишь по ночам. И это — жестоко. На работе нет времени. У мыслей есть лишь одна дорога — отступление. А ночью — ночью мысли как лев. Как хитрая рысь, охотящаяся за добычей и норовящая раз за разом терзать его внутреннюю плоть до тех пор, как он не сдастся. Пока он не сойдет с ума. И пускай все думают, что хотят, потому что... Потому что ночью его кроет. Кроет так сильно, что безмолвные соседи медленно переглядываются красноречивыми взглядами и пытаются держать себя в руках, но не получается. И такими ночами сон является к нему лишь тогда, как внутри… ничего не остается. Ни внешних сил, ни внутренних эмоций. Лишь полное опустошение, как в выжженной пустыне. Его душа покрывается новыми сухими трещинами, как и губы после постоянных укусов. А слезы не становятся привычными, он каждый раз себя стыдится. Потому что каждой долбанной ночью его ломает. И каждый раз по-разному. Каждый раз как в первый. Каждый раз ощутимо по-другому и так, что его скручивает от переполняемых эмоций. Сердце как будто не выдерживает, сердце как будто не хочет все это испытывать. Сердце хочет лишь одного — кожей почувствовать его нежные пальцы на своих самовырезающихся рубцах. Или пускай эти же самые пальцы вынут это сердце из груди. По-другому никак. Третьего не дано. И он подтягивает к груди колени, подтягивает, как будто что-то внешнее, случайное, несуществующее внушает ему, что так легче. Но так не легче. Ни разу. Так лишь хуже. Первая неделя не была такой уж особенной. Он жил надеждой и твердой уверенностью, что это был просто плохой сон, кошмар. Каждое утро просыпался и звонил, но - абонент недоступен. Ха, он был так глуп. Один месяц, всего один месяц. Он помнит смутно, что вообще делал. Вроде как работа. Вроде как он все еще успешный и подающий надежды паренек. И все еще не катится в тартарары. Он ведь вкладывает столько усилий, сколько вообще может, по мере своих сил. Он заставляет себя. Заставляет. А тяжелый труд ведь всегда вознаграждается, не так ли? Просто скажите ему, что это так. Внутри него пусто. Ничего. Просто. Пусто. Никаких ощущений, как любят писать флаффные тетки в своих излюбленных романах. Нет. Все гораздо хуже — потому что каждое долбанное утро он собирает себя заново по кусочкам, по крупицам, оставшимся после ночи, когда он себя день за днем разбивает как зеркало, а потом ночью растворяется в грусти Луны, в печальном отражении собственного лица, в капле краски на полотне незавершенного натюрморта. Повсюду зыбко. И он проваливается. И не за что ухватиться. И на второй месяц, в одну из тех ночей, когда он сдался, сдался, как последний слабак, опустошая в себе рюмку за рюмку в том самом клубе, когда к нему клеились девчонки и парни всех разновидностей и полов — смуглые, белые, азиаты… ему вдруг стало все равно. До такой степени все равно, что ты вдруг превращаешься в одного из тех, кого презирал до этой степени — но теперь понимаешь. Ты просто сдаешься, просто обращаешься за помощью к чужим телам, потому что в эти самые моменты, когда они дарят тебе фальшивое тепло, не хочется ни плакать, ни сходить с ума - ничего. Ты просто человек. Обычный человек. И тебе по обычаю хорошо. И ты — полная мразь. И чувствуешь себя дерьмово. Но, однако, ты чувствуешь себя хоть кем-то. И так, постепенно, пытаешься забыть запах его тела, но нихрена не выходит: он своими нежными щупальцами охватывает твои легкие, и все вокруг смешивается, заставляя тебя страдать. Черт, черт, черт! Он ненавидит себя за свое поведение. Неужели именно так чувствуют себя истинно любящие люди на расстоянии? Сходят с ума? От желания прикоснуться, чтобы удостовериться, что с ним все в порядке. От попытки поймать его лицо в любом месте, где бы он ни был: на улице, в компании, каждую ночь пробуя восстановить хотя бы миллиметру кожи его взор в своем сознании. Но не получается… Ты сходишь с ума. Потому что тебе не хватает его. Потому что тебе жизненно необходимо знать, что он счастлив, что у него нет проблем, что он не болеет, что у него все хорошо. И вот снова — это хрупкое отчаяние, которые разбивается и превращается в агонию, становясь где-то между абсолютно бессмысленным и глубоко эмоциональным. В самом дне его души. Как же ему хочется жить... Но любовь слишком жестока.

***

Время пыталось остановить одну прохладную ночь в месяце-июне. Каким-то чудом я понял, что ты продолжаешь танцевать всю ночь напролет. И ты сел на самолет в страшную грозу, купив билет прямиком в рай - сквозь сами звезды и луну. Но просто скажи мне, что у тебя все хорошо... Ты на небесах? Смеешься там, улыбаешься и смотришь на меня с высоты небес, молвишь: "Однажды мы встретимся на облаках". Высоко в облаках... Никто из тех, кого я когда-либо знал, не мог выдержать и половины твоего света. Но сейчас ты сверкаешь на прекрасной аллее. И оставленный тобою мне свет помогает видеть путь, путь среди горечи и страданий, путь, ведущий к тому мне, кем я действительно хочу стать. Ох, прошу, освети мне дорогу.... Ведь иногда по ночам я по-прежнему слышу твой шепот, воспоминания - они висят, как картины. Ведь иногда по ночам я по-прежнему вижу твою улыбку. Как бы я хотел набрать тебя, но я не могу просто сидеть и ждать разговора. Прошу, просто скажи, что ты в порядке...