Любовник Порфирии

Какой цирк. Галерея, обычно столь безмолвная, вдруг наполнилась шумом бесчисленных гостей – здесь были художники, дворяне, коллекционеры произведений искусства и официанты, которые подавали всем шампанское, сверкающее в свете хрустальных люстр, словно жидкий солнечный свет. Грегори не позволял себе отвлекаться на толпу – в конце концов, он пришел увидеть саму выставку. Ту самую выставку, что вызвала столь восторженные отзывы общественности и критиков. Причиной всему этому был один человек – Луис Доссетт, живописец из Лондона, годы боровшийся за признание лишь для того, чтобы стать знаменитым в одно мгновение. Бледный юноша взглянул через плечо на главную звезду вечера, находящуюся в окружении поклонников, после чего перевел взгляд обратно на картину перед ним. Он мог понять, почему она очаровывала людей – насыщенные цвета, искусное использование контраста, композиция… Да, она была идеальна. Чувство зависти поселилось где-то в горле, оставляя после себя горькое послевкусие. После исключения для бывшего префекта рисование стало сложным занятием, если не сказать – невозможным. Он не мог объяснить, в чем заключалась проблема. Приверженность, навыки, любовь к искусству – все оставалось при нем, и тем не менее, ему не удавалось нарисовать ничего, что не вызвало бы у него отвращения. С тоской он смотрел на работу незнакомца – ослепительную, свежую и оригинальную, тогда как его собственным амбициям художника не суждено было осуществиться. Голос отвлек его от мрачных размышлений: – Что вы думаете? Юноша сложил руки на груди с таким видом, будто был оскорблен этим вмешательством. – Интересная техника, – сказав это, он посмотрел на обладателя голоса, и его глаза немного расширились в удивлении, ибо это был сам Луис Доссетт. Человек, которому на вид около сорока, с темной густой щетиной и широким выразительным ртом, что сейчас был скривлен в улыбке. – Вы стоите перед этой картиной уже добрых десять минут, так что я приму это как комплимент. – Так и есть, – пробормотал в ответ Вайолет, отворачиваясь от мужчины. Он не ожидал, что кто-либо обратит внимание. Конкретно эта картина изображала молодую женщину, свернувшуюся на софе и укутанную в пурпурную шаль, что контрастировала с ее болезненно-бледной кожей и льняными волосами, обвиваясь вокруг ее горла как самодельная петля. «Любовник Порфирии» – гласила аккуратная дощечка внизу. – Я бы хотел сам создать что-то подобное. Доссетт улыбнулся и похлопал его по плечу. – Хотеть недостаточно. Для этого требуются годы упорной работы – но, если вы когда-нибудь захотите попробовать рисовать, можете зайти ко мне в студию. Мне нравится встречаться с коллегами-энтузиастами. Тело Грегори напряглось под слишком фамильярным прикосновением. Попробовать? Нехватка усилий не была его проблемой, но он не хотел обсуждать это с незнакомцем – да и вообще с кем-либо, если на то пошло. – Может быть. Ответ был тихим, а болтовня посетителей заглушила его совсем. Это не имело значения, поскольку в следующую секунду очередной поклонник потребовал внимания живописца. Только тогда Вайолет осознал, что его руки были сжаты в кулаки так сильно, что от его ногтей на коже остались белые полумесяцы. Этой ночью было слишком много людей. Не следовало ему откладывать посещение выставки до последнего вечера – и все же он не мог заставить себя прийти раньше. Походы в галереи больше его не вдохновляли – все эти великие произведения искусства угнетали его, так как он знал, что никогда больше не нарисует что-то достойное. Этот раз ничем не отличался. Холодные фиолетовые глаза проследили смелые мазки краски Доссетта, в то же время видя покров из смятых бумаг на полу собственной комнаты. Волна беспомощного гнева захлестнула его, вызывая тошноту. Ему нужно уйти. Сейчас же. Натягивая капюшон мантии на голову, Грегори вышел наружу. Здесь он смог сделать глубокий вдох, позволяя вечернему воздуху успокоить сжигающую его изнутри печаль – где-то глубоко, там, где должна быть душа. Но ее там больше не было – как и его музы. Он прислонился к стене, считая до десяти. Наконец юный художник успокоился достаточно для того, чтобы оценить безмятежную красоту того, что его окружало. Ночью Лондон превращался в совершенно другой город. Более приятный. Более спокойный. Бесчисленные фонари освещали улицы, их приглушенный свет смешивался с ярким серебром звезд, разбросанных по небу – каждая словно драгоценный камень. Только тогда он заметил человека, сидящего внизу лестницы, ведущей ко входу в галерею. Она не обращала никакого внимания на него – возможно, она просто спала, прислонившись к перилам. Копна прямых волос ниспадала на ее плечи, столь светлых, что они казались почти белыми. Прямо как девушка на картине. Ведомый дурным предчувствием, бывший префект спустился вниз, задерживая дыхание. Сердце пропустило удар, когда он подошел достаточно близко, чтобы видеть ее лицо. Спокойное. Неподвижное. Словно маска. Губы женщины, окрашенные в алый твердой рукой, не раскрывались, чтобы сделать вдох – из-за смерти это перестало быть необходимым. В сравнении с Арденом, неизвестная женщина была необыкновенно красива, словно китайская кукла. Протянув руку, он приподнял ее холодный, восковой подбородок и тяжело сглотнул, увидев веревку на ее шее – задушена? Вполне возможно. Грегори отвернулся от тела, хватаясь за живот. Капельки пота стекали по верхней губе, его сильно тошнило. Несмотря на холодный воздух, ему было жарко, слишком жарко, и все вокруг кружилось. Мертвое тело просто сидело здесь, безразличное ко всему окружающему. Инстинкты побуждали его убежать – место не имело значения, лишь бы это было достаточно далеко от омерзительной сцены. Вместо этого он вернулся в галерею. Лишь два или три посетителя заметили его появление. Впрочем, вскоре к нему обратились глаза всех присутствующих – они в недоумении глядели на его бледное лицо и дрожащие руки. Юный дворянин выпрямился в полный рост, отчаянно пытаясь вернуть себе привычное хладнокровие, хотя он едва мог даже стоять. – Снаружи… мертвый человек.