Любовник Порфирии

Грегори сидел в кабинете владельца галереи, игнорируя гримасу ужаса на лице мистера Кина – так звали этого джентльмена – в тот момент, когда он поставил ступни на его широкое мягкое кресло, устраивая подбородок на коленях в практически детской позе. Полиция только что ушла, и посетители тоже, оставив Грегори, мистера Кина и Доссетта наедине. Живописец шагал взад-вперед, впиваясь зубами в нижнюю губу. Он первый вышел наружу, когда юноша объявил о своей ужасной находке, и, похоже, увиденное потрясло его до глубины души, ибо он не произнес ни слова с тех пор, как они прибыли в кабинет. Зато Кин в скором времени совладал с собой. Он вытащил полупустую бутылку бренди из недр своего письменного стола и налил каждому щедрую порцию. – По крайней мере, этой ночью выставка заканчивается, – заметил Доссетт и опрокинул стакан. Кин заколебался. – Может, нам стоит продлить ее, Луис. Народ проявит интерес, однозначно. – Что за алчность! Я отказываюсь… Вайолет потянулся к своему стакану, обхватывая его обеими руками, словно холодная, янтарного цвета жидкость могла согреть его. Устроенное здесь обсуждение не интересовало его ни капли. Он сделал глоток, немедленно сожалея об этом решении. На вкус бренди был ужасен, двое мужчин рядом с ним не собирались затыкаться, и он был уже сыт по горло всем происходящим. Он отставил стакан на стол и поднялся, разглаживая рукава своей мантии. – Я иду домой, – произнес экс-префект, направляясь к выходу, но рука на плече остановила его. Доссетт. – Подожди. Мой ассистент скоро будет здесь с экипажем, так что мы отвезем тебя домой. Слишком поздно, чтобы бродить по улицам одному. Юноша оттолкнул чужую руку и отвернулся. Люди часто пялились на него из-за внешности, но никто никогда не смотрел на него так, как этот человек. Ехать с ним куда-либо было последним, чего ему хотелось, но мысль о том, чтобы идти домой по тускло освещенным улицам после недавнего инцидента, также не казалась привлекательной. Словно по сигналу, они услышали топот копыт по дороге, который становился все громче и громче, пока не затих под открытым окном. – Это Уолтер! – Игнорируя Кина, который был занят практически нетронутой порцией напитка Грегори, Доссетт схватил парня за локоть и повел через лабиринт узких коридоров к черному ходу. Действительно, там живописца ожидал молодой человек с льняными волосами, хотя присутствие Вайолета явно удивило его. Он поглядел на своего господина в недоумении, но упомянутый художник лишь отмахнулся. – Это… как тебя зовут, раз уж на то пошло? – Вайолет. – Но это женс… – Грегори Вайолет. – Ну что ж, мы отвезем Грегори домой, – заявил Доссетт, произнося его имя, словно они были старыми друзьями. Это показалось юноше крайне странным – неужели он так фамильярен со всеми? Судя по тому, что его ассистент просто принял это без дальнейших вопросов – скорее всего, да.

***

Путь к поместью Вайолета они провели в относительной тишине, несмотря на постоянные попытки Доссетта завязать разговор – в конечном счете тот сдался, полагая, что его эксцентричному спутнику нужно время, чтобы прийти в себя после неприятного инцидента. Когда экипаж остановился, Грегори едва мог удержаться от того, чтобы выскочить и пойти домой, но мужчина остановил его, прежде чем он успел уйти по-английски. Он дал черноволосому парню богато украшенную визитную карточку со своим именем и адресом. – Зайди ко мне в студию. Думаю, это могло бы быть очень… познавательно.

***

Особняк спал, темный контур выделялся под звездным небом – тихий, выжидающий. Грегори проскользнул внутрь, украдкой бросив взгляд на большие напольные часы в холле напротив окна. Почти полночь. Вздохнув, он направился вверх по лестнице в свою комнату, желая умереть на несколько часов, но слабый звук пианино остановил его. Это означало, что его мать все еще не спала, и парень не мог решить, хорошо это или нет, учитывая встречу, назначенную на этот вечер. От общественности скрывался тот факт, что у покойного лорда Вайолета было несколько любовниц – одна из них, мисс Монделли, даже получала плату каждый месяц на содержание прелестных незаконнорожденных единокровных братьев и сестер Грегори. Они никогда не встречались, и семья Вайолет предпочитала, чтобы все оставалось так, как есть. И в этом заключалась проблема. Две недели назад его мать получила письмо, содержащее типичную смесь английских и итальянских слов, и говорилось в нем – угрожающе? – о том, что женщина прибыла в Англию вместе со своими детьми, и следующей ее остановкой будет Лондон. Она не объяснила, почему, но понять было не так уж трудно. И, конечно, любое озвученное ею желание будет исполнено – семья не может допустить очередной скандал. Он постоял перед гостиной несколько минут, слушая музыку, а затем вошел в комнату. Едва лишь за ним закрылась дверь, его мать перестала играть. – Я волновалась. Художник – если он все еще мог называть себя так – прислонился к дверной раме, наматывая на палец прядь волос. – Выставка была интересной, – ответил он. В тот момент ему не особенно хотелось говорить об этих слишком хороших и слишком тревожащих картинах, о Доссетте или о неизвестной женщине, выставленной напоказ перед галереей. Все это будет в газетах завтра, так зачем тратить драгоценные силы на объяснения? – Как прошла встреча? – Ее не было. Мисс Монделли решила не приходить, – ответила темноволосая женщина, складывая музыкальные листы в аккуратную стопку. – Не скажу, что я против. Ты должен рассказать мне завтра все об этой выставке. – Не уверен, что в этом будет необходимость, – пробормотал юноша, прежде чем покинуть комнату. – Спокойной ночи.

***

Его прогноз оказался верным – происшествие заняло первые страницы газет, страница за страницей были заполнены сведениями об этом. Для журналистов это было лучшей сенсацией со времен Джека-Потрошителя. Сдержанная заметка, в которой заявлялось о продлении выставки Доссетта, совершенно не удивила Вайолета. Личность неизвестной женщины все еще не была установлена и, что делало ситуацию хуже, у полиции были проблемы с определением времени ее смерти, так как убийца тщательно позаботился о том, чтобы она выглядела идеально – бальзамирование, макияж, одежда, поза. Все для того, чтобы приблизить мертвую плоть к неземной грации женщины на картине Доссетта. Ну, некоторые художники работают со странными материалами, – подумал Грегори про себя. Сходство между сценой на «Любовнике Порфирии» и сценой на лестнице было сверхъестественным – при других обстоятельствах он бы заподозрил самого Доссетта, но это было невозможно, поскольку мужчина присутствовал в галерее весь вечер, и кто-нибудь заметил бы, если бы он… Прежде чем мысль успела сформироваться должным образом, он закрыл газету. Все это дело не имело никакого отношения к нему, и ему хотелось, чтобы это оставалось так. Все вернулось в норму. На два дня.

***

Кусок древесного угля в его пальцах ощущался как-то неправильно. Грегори поерзал на сидении и убрал с глаз прядь волос, не сдержав раздраженного вздоха, когда та вернулась обратно. Картина перед ним изображала… абсолютно ничего. Как бы он ни старался, это выглядело как месиво из грязно-черных линий в смутно человеческом облике. Еще один шарик из смятой бумаги ударился о пол. Юноша встал и подошел к окну, выглядывая наружу сквозь щель между занавесками. Середина лета, его самая нелюбимая пора года. Солнце не позволяло ему выйти наружу и отдохнуть, хотя ему ужасно хотелось сбежать из спертого воздуха своей комнаты – пусть он и не мог сбежать от своих мыслей, но все-таки это уже было бы прогрессом. Раздался сильный стук в дверь. Грегори на мгновение подумал притвориться, что его тут нет, но после следующего настойчивого стука решил поступить иначе. – Кто там? – Инспектор Эбберлайн. Откройте дверь. Паника. Вот оно, – пронеслось в его голове, хоть он и знал точно, что то, что случилось в Уэстоне, было – по крайней мере, с точки зрения закона – закрытым делом. Вспотевшей рукой он открыл дверь, глядя на высокого человека перед собой, одетого в поношенный костюм и котелок. Переминаясь с ноги на ногу, тот заглянул через плечо юноши в тусклую комнату, заваленную разбросанными альбомами, сломанными карандашами, шпильками для волос, наполовину сожженными свечами и другими разнообразными предметами, которые он не мог разглядеть в темноте. Две чашки, стоящие на тумбочке, соединялись густой сетью паутины. К счастью, юный дворянин и не думал приглашать его войти. После неловкого молчания инспектор выпалил, почему-то словно оправдываясь: – Домработница впустила меня. Мне… мне нужно задать вам пару вопросов, сэр.