Пустота

В следующий четверг Индия топчется на пороге кафедры, пока мистер Джексон не поднимает глаза и не замечает её. — Мистер Фрост заболел, — мистер Джексон сочувственно качает головой. Индия кивает и уходит, даже не прощаясь. Томас заболел. Индия очень кстати вспоминает — во время одной из их посиделок Томас указал на дом в конце улицы и сказал: — Я вот там снимаю жилье. Квартира на восьмом этаже, окна прямо на шоссе, каждое утро просыпаюсь от гудков. Повезло жить рядом с институтом — могу поспать лишние полчаса. Индия очень кстати вспоминает — на этой неделе её очередь угощать Томаса кофе, поэтому… Поэтому она как можно быстрее уходит домой. И стучится в дверь квартиры на восьмом этаже аж спустя сутки, после того, как в пятницу Томас в институте снова не появляется. Индия предпочитает не думать о том, как это все до жути глупо — тщательно считать окна и высчитывать, какой именно квартире принадлежат те, что выходят на шоссе. Как глупо невыносимо долго выбирать мандарины в магазине и в итоге стоять под домом полчаса, потому что страшно, да и замок кодовый. Томас открывает после третьего стука. Звонок не работает. Индия уже почти убегает — в конце концов, это было дурацкой идеей с самого начала, да и… Томас удивленно вскидывает брови, приглаживая непослушные волнистые волосы и поправляя очки. Индии неудобно смотреть на него снизу вверх — во время их прогулок они всегда сидели — и только сейчас девушка понимает, насколько он её старше, насколько выше и взрослее. Плохая, плохая идея. — Индия, — преподаватель устало улыбается, — какая приятная неожиданность. Индия думает, что если бы к ней кто-то ворвался, когда она болела прошлой осенью, ей было бы не особо приятно. Индия замечает круги под глазами Томаса, его покрасневший нос, слышит запах лекарств и застоявшийся дух болезни. Индия фокусирует взгляд на Томасе и замечает третью татуировку — что-то, напоминающее щит, прямо на предплечье — и думает, что она здесь находиться точно не должна. Она явно не вовремя. — Извините, что врываюсь, — Индия выставляет мандарины вперед, словно щит, — на кафедре сказали, что вы заболели, вот я и… это вам. Выздоравливайте скорее, я, пожалуй, пойду, чтобы вас не… — Проходи, — Томас освобождает дверной проем, приглашающе машет рукой, — не говори чепухи. Я три дня ни с кем не говорил, скоро повешусь от скуки. — Но вы же больны, — слабо протестует Индия, хотя уже сделала шаг вперед. Еще один, еще. Сходить с ума, так полностью. — Не бойся, я не заразный, — хрипло смеется Томас, закрывая за девушкой дверь, — респиратора нет, извини. — Эй, я не это имела в виду, — Индия резко поворачивается и нос к носу сталкивается с преподавателем, — вы уверены, что я вам не… От Томаса пахнет шампунем, лекарствами и малиновым вареньем. Он несколько секунд упрямо смотрит Индии прямо в глаза — а затем опускает взгляд чуть ниже. Он придерживает её за локоть, не давая потерять равновесие — и Индия машинально как-то опускает свою ладонь на его руку. Воцаряется тяжелая тишина. Смотреть в глаза Томасу невыносимо, и взгляд Индии цепляется за уголок тату на его шее — той самой молнии. Индия мысленно вопрошает себя, что, черт подери, она делает, и не находит ответа. Он же нормальный, дурочка. А ты нет. — Извините, — тихо произносит девушка, убирая ладонь с руки Томаса. Индия отступает на шаг и думает — зря она сюда пришла, зря-зря-зря. Томас отводит взгляд, уголок его рта резко дергается. — Ничего страшного.

***

Несмотря на то, что Томас убеждает Индию в собственном прекрасном самочувствии, она видит, что это совсем не так. У Томаса температура явно выше тридцати восьми, ему то жарко, то холодно, то просто плохо — поэтому Индия варит ему чай с малиновым вареньем, разбирает его аптечку на составляющие и притаскивает с верхней полки плед. Томас сухо кашляет, и Индия даже выходит в аптеку за лекарствами, чувствуя, как внутри все почему-то странно, остро, щекотно переворачивается. Томас следит за Индией темными-темными глазами насмешливо, закутавшись в плед с головы до пят, но у него есть дурацкая привычка ходить по квартире босиком, поэтому Индия все равно рассматривает на его щиколотке миниатюрную черно-белую свечу с крохотным язычком пламени. Очень символично. — Откуда ты знаешь, что делать? — Томас кивает на бульон, варящийся на плите, на кучку лекарств на столе, на Индию, которая, засекая время, гипнотизирует чашку с травяным чаем, ожидая, когда он будет готов. — Сестра в детстве часто болела, родители были на работе, — коротко отвечает Индия, — я за ней ухаживала. — А ты болела? — Томас кладет подбородок на скрещенные руки. — Болела, — Индия поворачивается к плите и мешает бульон. — И кто ухаживал за тобой? Индия замирает, бросив в бульон всего лишь половину нарезанной петрушки. — Можете попробовать угадать, — тихо отвечает девушка, — у вас неплохо получается. Томас хмурится. Отводит взгляд. — Мне и не нужно, — едва слышно произносит он. «Да-да, меня никто не любит, — хочется закричать Индии в ответ на этот сочувствующий взгляд, — но это хотя бы взаимно». Хотя бы.

***

К вечеру Томасу становится чуть хуже, и он уже почти не шутит и не говорит, просто дремлет на диване. Индия задается вопросом о том, как преподаватель вообще выживал предыдущие два дня, и как до сих пор коньки с таким лечением не отбросил. Индия не понимает, почему до сих пор не ушла. Потому что все это время он о ней странно и по-своему заботился, а теперь — её очередь? Потому что она чувствует себя ему обязанной? Потому что должна? Потому что хочется? Щеки у Томаса неприятно-болезненно румяные, несмотря на все старания Индии, и девушка обеспокоенно шарит глазами по комнате в поисках градусника — его нигде нет. — У вас есть градусник? — Индия подсаживается к преподавателю. Томас издает характерный гордо-холостяцкий смешок, и Индия понимает — могла бы спросить что-то менее глупое. А, к черту. Индия делает так, как учила в детстве мама — прикладывает одну руку ко лбу Томаса, а вторую — к своему собственному. Томас удивленно вскидывает брови, мгновенно открывая глаза, но ничего не говорит — только смотрит на девушку как-то удивленно. — Меня так мама учила, — объясняет Индия непонятно зачем. Томас перехватывает её руку, когда она уже собирается её убрать. Слегка сжимает запястье — так, символический жест — и улыбается. Индия думает о том, что теплые карие глаза Томаса еще и очень-очень красивые. В принципе, как и он сам. — Индия, ты — очень хороший человек, — произносит Томас тихо, глядя на девушку снизу вверх, — но с тобой точно происходит что-то, чего хорошие люди не заслуживают. «Это не проблема, — хочется сказать Индии, — я привыкла». Но вместо этого она произносит совершенно другое: — Быть хорошим человеком иногда очень-очень грустно — к примеру, тогда, когда это никому не нужно. Томас сжимает её руку сильнее, притягивает девушку чуть ближе. Индия медленно краснеет. — К примеру, это нужно мне, — Томас слабо улыбается, — ты же видишь, я даже бульон сварить не в состоянии. Индия хочет сказать, что быть нужной Томасу Фросту — это большее, чем то, о чем она бы осмелилась просить. Что это большее, чем то, о чем вообще просить позволено. Хочет сказать, что Томас Фрост, в принципе, единственный человек, которому быть нужной ей бы чисто теоретически хотелось. Вместо этого она сжимает руку Томаса в ответ. — Все в порядке, — тихо произносит она, — у вас просто жар. Он закрывает глаза, легко улыбнувшись, и засыпает спустя несколько минут. Индия остается на ночь — правда, в соседнем углу и на матрасе. Спит она без сновидений.

***

Время бежит, словно белка в колесе. С какого-то момента Индия каждое утро проверяет кожу — до последнего миллиметра — потому что свеча Томаса горит перед внутренним взором буквально и фигурально. Ничего нет. От этого одновременно и легче, и гораздо сложнее. Они с Томасом по-прежнему пьют кофе каждый четверг. Когда на улице холодает, а кафе набиваются студентами под завязку, Томас просто мягко увлекает Индию в сторону своего дома, игнорируя слабые возражения. Они с Томасом — Индии очень странно думать об этом «они с Томасом» — смотрят старые фильмы ужасов, и Томас комментирует их так мастерски, что Индия утыкается лицом в подушку, чтобы не засмеяться в голос. Индия проверяет кожу каждый день — и она все так же пуста, как и раньше, вот только её родной клинок на щиколотке стал чуть ярче. Томас улыбается ей по-прежнему тепло, и как-то незаметно Индия начинает забывать о том, как было «до». До того, как четверг стал днем, который она ждала, начиная с пятницы. Индия уже почти не помнит, как это — чувствовать всепоглощающее, страшное до дрожи в коленках одиночество. Не помнит, как это — шарахаться от собственной тени, бояться улыбаться и говорить. Не помнит — и очень зря.

***

Это случается на Рождество. Индия решает, что отказываться от студенческой вечеринки в доме какого-то братства смысла нет — и она честно не знает, что Томас тоже там будет, пока не встречает его практически на пороге. Томас удивленно улыбается и одобрительно-ободрительно кивает. Индия улыбается в ответ немного растерянно, но все же максимально тепло. Все вокруг как-то весело и очень-очень хорошо, потому что Томас даже приглашает её на танец (ничего такого, Индия, ну что ты снова начинаешь, я же знаю, тебе нравится эта песня). Студенты смотрят на них немного удивленно, студентки — немного завистливо, и Индия улыбается чуть шире. — Прекрасно выглядишь, — Томас наклоняется к её уху, и Индия замирает, чувствуя, как все внутри немного напрягается, — тебе идет улыбка и синий цвет. — А тебе не идет то количество шампанского, которое ты уже выпил, — фыркает Индия, отводя взгляд и молясь, чтобы румянец выдавал её не слишком сильно. Тепло-карие глаза Томаса искрятся улыбкой и какой-то спокойной, тихой радостью. От него пахнет приятным парфюмом и домом. Индия думает, что и сама вполне себе счастлива — и может на вечер забыть о том, что завтра все будет точно так же, как вчера. Пустая кожа, пустой взгляд, пустая квартира. Индия не умеет любить — но Томас, похоже, научил её об этом забывать.

***

— Кто-то может помочь мне наколоть льда для коктейлей? В кубиках закончился, а ждать, пока замерзнет, очень долго, — милая кудрявая девушка с надеждой смотрит на присутствующих. Практически все умело изображают индифферентность. Индия со вздохом поднимается. Индия совершенно не умеет колоть лед, но сегодня у нее замечательное настроение, и она искренне хочет помочь хоть кому-то хоть в чем-то. Естественно, рука с ножом соскальзывает почти сразу, и на кусок льда падает первая капля алой крови из рассеченной ладони. Потом вторая, третья. Под причитания кудрявой девочки Индия уходит в туалет, отстраненно думая о том, что такая фигня могла произойти только с ней. Индия держит ладонь под проточной водой и с удовольствием замечает, что боль проходит — остается только неприятный зуд. Порез неглубокий, но ощутимый — Индия надеется, что ей не придется искать, где бы его зашить утром после Рождества. Рукав новой синей рубашки намокает — Индия снимает её, оставаясь в футболке. Она лениво думает о том, что надо бы найти аптечку, и у кого-то спросить, где можно… Дверь уборной открывается. — Индия? Мне сказали, что что-то произошло, а на кухне была кровь, поэтому я… Томас входит, осторожно прикрывая за собой дверь. Он оборачивается, сжимая в руках небольшую аптечку, и Индия успевает заметить в его взгляде, направленном на её лицо, чуть больше волнения, чем следовало бы в такой пустяковой ситуации. — Все хорошо, просто небольшой порез, — неловко улыбается Индия. Томас опускает взгляд на её руку. Он не улыбается в ответ. Его взгляд фокусируется на чем-то и застывает. Индия понимает свою ошибку слишком поздно. — Индия… — шепотом произносит Томас, и девушка медленно опускает взгляд вниз на обнаженное запястье левой руки, исполосованное уродливыми белыми и розовыми шрамами вдоль и поперек. Девушка молчит. Слова застревают в горле горьким комом. Руки сжимаются в кулаки. Она отворачивается, прежде чем увидит это в глазах Томаса — испуг, жалость, недоумение. Прежде чем он начнет отводить взгляд первым. Прежде чем с его губ сорвутся первые ненужные слова. Индия идет к двери, обходя Томаса по широкой дуге и совсем на него не глядя. Мужчина ловит её за запястье здоровой руки, и вырваться никак не получается. Индия смотрит на то, как мир перед глазами расплывается, и только потом понимает — она плачет. Она очень хочет попросить Томаса отпустить её — буквально и фигурально. Потому что еще никогда и ни перед кем ей не было так стыдно за каждый, даже самый крохотный шрам на запястье, за каждую точку от втиснутой в кожу горящей сигареты, за каждую… Индия хочет сказать «я не виновата». Индия хочет сказать «я нормальная». Индия хочет сказать «сделай вид, что этого не было». Индия хочет, чтобы Томас и дальше продолжал ей улыбаться, как делал это раньше — широко, искренне и тепло — и понимает, что теперь это вряд ли возможно. Теперь, когда он видел, какая она на самом деле — слабая, болезненно слабая, до ужаса слабая — в его улыбке всегда будет присутствовать жалость. От этого хочется кричать. Индия хочет почему-то извиниться за то, что Томас столько времени потратил на неё впустую. Но она просто молчит, и её мутит от мысли о том, что сейчас ей придется поднять на него взгляд и наконец-то увидеть выражение его лица. — Томас, — сдавленно произносит она, не представляя даже, что нужно сказать дальше. А затем за дверью слышатся шаги и пьяные громкие голоса. — Сейчас, припудрим носик и вернемся, не начинайте без нас! Томас тихо чертыхается, и до Индии доходит весь абсурд ситуации. Вот она стоит в туалете с окровавленной рукой, заплаканная и в одной майке, с кучей шрамов на запястье, а Томас сжимает вторую ее руку и вовсе не собирается отпускать. Как раз про такие ситуации и говорят «пойдут разговоры». И Томас, судя по всему, это тоже понимает, потому что без слов толкает её в подсобку — Индия чуть не роняет швабру от неожиданности — и закрывает за ними дверь. Голоса из уборной слышатся, тем не менее, очень четко. — Вечеринка, если честно, так себе, — произносит девушка, и Индия узнает в ней Бетти, — по-моему, её даже алкоголь не спасет. — Ну, знаешь ли, кто-то веселится, — вторая девушка, имени которой Индия не знает, фыркает. Слышится шум воды, — мистер Фрост, к примеру, судя по всему, отлично себя чувствует. Индия замирает, сжимая в руках злополучную швабру. Томас рядом, кажется, начинает дышать немного тише. — С Индией Освальд, — ядовито заканчивает Бетти, вызывая у Индии волну дрожи, — с этой… боже, я даже не понимаю, что он в ней нашел. Она же неуравновешенная, ей лечиться надо. Томас рядом вздыхает. Индия закрывает глаза и молится всем известным ей богам — нет, пожалуйста, пускай она замолчит, не сейчас, не здесь, прошу, прошу… — Что ты имеешь в виду? — вторая девушка, кажется, заинтересовалась, и Индия готова удариться головой о стенку, лишь бы не… — Да все же знают, что она режется, — выплевывает Бетти. У Индии земля уходит из-под ног, и она стискивает руки в кулаки, почти физически чувствуя, как Томас рядом поворачивается к ней. «Да-да, это я». — Режется? Ты имеешь в виду?.. — Да. Режет себя, — Бетти понижает голос, но её все равно, черт подери, слышно, — мы учились вместе в старшей школе, и одна девочка рассказывала, что видела её шрамы на запястьях. Десятки шрамов. И не то чтобы она пыталась покончить с собой — она просто… я не знаю, режет кожу. Индия кусает губы, чтобы не застонать вслух, но мысленно она уже кричит. Черт, черт, черт. Почему здесь, почему сейчас, почему так глупо? Томас молчит, но Индия чувствует его взгляд, как еще одно лезвие на коже. Она и представить себе не могла, что может быть так стыдно от самой себя. — Господи, да она сумасшедшая, — хихикает вторая девушка. — А я тебе о чем, — Бетти, судя по голосу, улыбается, — а еще… короче, это странно, но я слышала, как на медосмотре на первом курсе медсестры шептались. Короче, у Освальд нет ни одной татуировки. Ни одной влюбленности, даже детской. Томас рядом удивленно вздыхает — и Индия почти уверена, что его бы услышали, не заглушай все шум воды из крана. — Такое возможно? — вторая девушка понижает голос до шепота. — Ага. Я точно уверена, что говорили именно про неё. Блин, да с ней точно что-то не так — сколько ей тогда было, восемнадцать? Она какая-то странная, точно тебе говорю, и что Томас только… — Бетти закручивает кран, — в ней нашел? Вторая девушка хихикает. Слышатся шаги, направляющиеся к двери. — Не знаю, может, ему нравятся неполноценные. Дверь скрипит, открываясь и закрываясь. Звуки вечеринки на секунды три заполняют помещение. Индии кажется, что она сейчас умрет. Затем воцаряется тишина. Вот и все. Индия толкает дверь первой. Она не оборачивается на Томаса, просто набрасывает рубашку с мокрым рукавом на плечи и молча идет в сторону двери, попутно забирая свое пальто. Томас просто идет за ней, подхватывая куртку с вешалки, и Индия не знает, плакать ей или смеяться.

***

В рождественский вечер в парке почти никого нет. Индия опускается на ближайшую к выходу скамейку и утыкается носом в ладони. Это, наверное, конец. Томас садится рядом с ней. — Можешь не стараться, — тихо произносит Индия спустя несколько минут молчания, — ничего не получится. — Чего не получится? — так же тихо спрашивает Томас. — Ничего, Томас, ничего. После такого, — Индия кивает в сторону, откуда они пришли, — общение не ладится. Она говорила правду — о шрамах, о тату, о порезах. Если ты собираешься меня жалеть, спрашивать, что случилось, что-то советовать или… Голос Индии срывается. Она чувствует, что слезы снова закипают на глазах, и ровным счетом ничего не может с этим сделать. — Индия, — тихо произносит Томас. — Что? Что Индия? — девушка поворачивается к нему, кривя губы в больной усмешке, — что теперь-то можно сделать? Томас, она говорила правду, понимаешь? Я неполноценная, и об этом, оказывается, все знают. И я не думаю, что тебе хочется, чтобы тебя тоже вот так вот обсуждали только из-за того, что… — Индия, — Томас мягко сжимает руку девушки, — извини, но мне лучше знать, чего мне хочется. Индия всхлипывает. Поднимает на мужчину заплаканные глаза. — И чего же? Томас грустно, криво, болезненно как-то улыбается и молча привлекает девушку к себе. Индия послушно утыкается носом в пахнущую хвоей и снегом куртку и глухо всхлипывает. Потом еще, еще и еще. — Индия, все будет хорошо, — тихо произносит Томас, сжимая её плечи, — ты же мне веришь? Индия Томасу совсем не верит, но все равно обнимает его в ответ. — Конечно, верю. Конечно, верю, только не отпускай меня.

***

Томас Фрост — прекрасный друг, и он умеет держать обещания. Он всегда улыбается, когда видит Индию, и его улыбка до жути заразительна — Индия никак не может устоять и все же несмело улыбается в ответ. Наступает и проходит Новый Год, который каждый из них проводит с родными — к Томасу приезжает сестра, Индия уезжает к родителям на пару дней. После душного и насквозь лицемерного какого-то семейного торжества широкая улыбка Томаса, который встречает Индию на вокзале, кажется глотком свежего воздуха, и она даже обнимает его, утыкаясь носом мужчине в ключицу. — Ну-ну, мисс Освальд, я тоже скучал, — улыбается Томас, приобнимая девушку за плечи, и Индия понимает — пускай все и не так, как раньше, но все равно неплохо. Томас Фрост — прекрасный друг. Индия поначалу жутко боится, что Томас будет её расспрашивать или жалеть, что как-то он сядет перед ней, отодвинет чашку и скажет, что пора бы уже все рассказать, потому что так нельзя. Но Томас только улыбается, шутит, готовит кофе и изредка ерошит свои темные и непослушные волнистые волосы. Индия ловит себя на мысли о том, что порой ей хочется к ним прикоснуться. А еще хочется прикоснуться к его лицу, провести пальцами по контуру подбородка, встать на носочки и… Томас Фрост — просто прекрасный друг. Тем не менее, Индия проверяет свою кожу каждое утро, и она точно такая же чистая, как десять лет назад, год назад, месяц назад и вчера. Вот только её собственный клинок на её щиколотке черным-черный и четкий, как никогда ранее. Индия ничего не понимает. Томас тепло улыбается и протирает очки.

***

В квартире Томаса жарко, как в Аду, но мужчина чувствует себя прекрасно. Спустя полчаса фильма Индия плюет на все и снимает свитер, оставаясь в футболке, но жалеет об этом, как только блуждающий взгляд Томаса каменеет на её запястье. — Извини, — Индия тянется за свитером, отводя взгляд, — плохая идея. Я сейчас… — Нет, — Томас ловит её за руку и чуть сжимает пальцы, — не надо. Все в порядке. Индия молчит несколько минут, глядя на меняющиеся на экране картинки. Томас отпускает ее руку, делая вид, что происходящее на экране его тоже увлекает. Его губы сжаты в упрямую, болезненно ровную линию. В фильме кто-то по-дурацки шутит. Томас не смеется и улыбается даже. Индия со вздохом опускает крышку ноутбука. — Нет, не все. — Индия… — Томас поворачивается к девушке, — что?.. — Не все в порядке. Я… — Индия вскидывает на мужчину отчаянный взгляд, — я так тебе ничего и не объяснила.  — Ты и не должна мне ничего объяснять, — Томас качает головой, печально улыбаясь, — Индия, это ничего не меняет, и если ты не… Томас замолкает. Отводит взгляд. «Не доверяешь мне». «Не хочешь кому-то что-то рассказывать». «Не считаешь, что мне стоит это знать». Индия молча поднимает руку ладонью вверх. Чертит пальцем линию на запястье, повторяющую самый первый, самый тусклый и почти незаметный на фоне остальных шрам. — В этот день я подслушала, как родители говорят на кухне о том, что со мной что-то не так. Они думали — думают — что я неполноценная из-за того, что на моей коже нет татуировок, и… Слова срываются с губ Индии, и она практически не замечает, как переходит от одной истории к другой. Она чертит на собственном запястье карту своих срывов, чувствуя под подушечками пальцев рубцы и неровности. С каждым словом все легче и легче. Глаза Томаса темные и внимательные. Он не перебивает её — почти никак не реагирует на слова, которые она произносит. Его взгляд сфокусирован на её запястье — и Индия практически впервые этот взгляд прочитать не может. Когда она заканчивает, за окном уже почти ночь. Томас уступает ей кровать, уходит спать на раскладушку и тихо желает спокойной ночи. Индии не спится. Ей впервые за много месяцев по-настоящему хочется курить, и она выскальзывает на балкон, придерживая дверь и кутаясь в одеяло. В её сумке еще с осени валяется полупустая пачка. Когда сигарета сгорает до половины, на балкон выходит Томас. Индия молча двигается в сторону, освобождая ему небольшой пятачок места, переступает с одной босой ноги на другую, потирая кончиком пальца зудящую черную татуировку на ноге. Томас незаметно разглядывает клинок, и Индия чувствует себя как-то странно. — Я думаю, что с тобой все в порядке, — тихо произносит Томас, когда Индия уже выбрасывает сигарету в окно, — просто… просто ты, наверное, еще не встретила нужного человека. Индия думает о том, что глаза Томаса обычно чуть более теплые, а улыбка чуть более искренняя. О том, как здорово смотреть с ним дурацкие фильмы, пить кофе и говорить обо всякой ерунде. О татуировках на его коже — о том, сколько из них еще она не видела и сколько увидит, если не повезет. Не встретила нужного человека. Индия думает, что нужнее, в принципе, уже некуда. — Да, наверное, — эхом отзывается Индия, — пойдем, холодно.

***

В День Святого Валентина Индия решает, что стоит, пожалуй, снова попытаться выбраться в люди, и героически соглашается на предложение сестры немного выпить. «Немного» оказывается понятием очень растяжимым — и в итоге Индии приходится вызывать экстренную помощь. Томас приезжает через полчаса. Индия извиняется примерно пятьдесят раз, хотя знает, что ничего на сегодняшний вечер у мужчины запланировано не было. Сестра Индии провожает их удивленным взглядом, и Индия криво улыбается ей на прощание. Все не так. К сожалению. Они с Томасом медленно идут в сторону дома Индии. — Я подумал, что ты на свидании, — вдруг произносит Томас, и Индия почти спотыкается, — когда ты сказала, что у тебя планы на вечер четырнадцатого февраля. Индия нервно смеется, чувствуя, что у неё начинает дергаться глаз. На свидании. Конечно же. — Я думала, что ты умнее, — фыркает Индия, — ты же знаешь, что свидания для меня — закрытая территория. — Почему же, — тихо возражает Томас, поворачиваясь, и Индия хватается за его локоть, чтобы не упасть на тонком льду, покрывающем асфальт, — иногда для того, чтобы влюбиться в человека, хватает нескольких минут. Почему-то Индии не хочется, чтобы Томас сейчас ей об этом говорил — так, будто бы он рассказывает о том, что произошло с ним. Почему-то Индии не хочется вообще говорить с Томасом об отношениях и любви — это кажется ей до жути неправильным, если учесть, что… Если для того, чтобы влюбиться по-настоящему, достаточно нескольких минут, то моя метка изрядно где-то задержалась как минимум с твоей первой сентябрьской лекции, горько думает Индия. Томас спотыкается. Индия понимает, что подумала она вслух. — Что? — сдавленно произносит он, — Что ты сказала? Черт. Черт. Черт. — Извини, я… — Индия поднимает на преподавателя испуганный взгляд, — сказала, не подумав. Правда, это просто мысли вслух, и… Взгляд Томаса на удивление серьезен. Индия уверена на сто двадцать процентов, что все испортила. — Извини, правда, я слишком много выпила, — произносит Индия, отводя взгляд в сторону, лишь бы не видеть недоумения в глазах Томаса, — ты ведь мой друг и преподаватель, и я не имела в виду, что я в тебя влюблена или могу быть влюблена, или не могу быть влюблена, просто… — Просто что, Индия? — Индия не помнит, чтобы Томас когда-либо был настолько серьезен. Не помнит, чтобы его взгляд был настолько напряженным. Мысли в голове путаются, словно нитки с изнаночной стороны вышитого полотна, и Индия понимает только одно. Она точно все испортила. — Просто я имею в виду, что… — Индия беспомощно замолкает, закрывает глаза, собирается с силами, — что единственная метка, которая за двадцать лет жизни должна была появиться на моей коже — твоя. Она действительно имела в виду именно это. Она правда имела в виду то, что сказала. Томас делает шаг вперед. Самое идиотское признание в любви, которое только можно себе представить. Индия боится даже смотреть Томасу в глаза после этих слов. Она уже готовит дурацкую шутку, которая сгладит напряжение. Этого, в общем-то, не требуется, потому что шутить или смотреть в глаза человеку, который тебя целует, очень даже проблематично. Губы Томаса ожидаемо мягкие. Он осторожно обнимает девушку, привлекая её ближе, и она сама не замечает — не хочет замечать — как её пальцы запутываются в его волосах. Целоваться Индия, конечно же, не умеет. А еще у неё нет его метки, все запястье исполосовано шрамами, проблемы с общением, да и вообще — она, как ни крути, его студентка, и теперь точно пойдут разговоры. Томаса это, судя по всему, заботит мало.

***

Нож Индии у Томаса находится на груди слева, прямо под сердцем. Когда Индия к нему прикасается несмело впервые, Томас только неловко улыбается, мол, вот как оно бывает. Мужчина уверяет, что появилась татуировка там совсем недавно — но Индия ему верит не совсем, потому что она уже знает, что Томас почти всегда чешет затылок и щурится, когда врет — а когда речь заходит о татуировке, он именно так себя и ведет. Еще она знает, что кроме её татуировки, у него их еще три. Еще она знает, что у Томаса тоже есть шрам — длинный и багровый почти на фоне белой кожи под ключицей. Когда она испуганно спрашивает, откуда он, Томас пожимает плечами — просто упал в детстве, ничего страшного, не волнуйся. Но Индии приятно наконец-то волноваться о ком-то, особенно о Томасе. Она даже думать боится о том, как ему тяжело каждый день видеть в зеркале метку-татуировку и знать, что у Индии её нет, и, возможно, не будет. Индия знает одно — она любит Томаса. Любит так, как умеет — и если татуировки у неё нет, то так и будет. Она любит Томаса — и она надеется, изо всех сил надеется, что Томасу этого достаточно. Томас говорит, что даже не сомневается, что у них все будет хорошо, и улыбается, поглаживая её запястье кончиками пальцев. Свеча Томаса появляется там в конце февраля и перекрывает большинство шрамов — она выглядит там так правильно и органично, что Индии кажется, что метка там всегда была. Индия и сама улыбается. Теперь — гораздо чаще.