Океан тонет в нас

Oh you should stop that, drop it on me, your emotions Drop them, sink in the raging ocean

Аэропорты в предзакатные часы — одна из лучших вещей, случившихся с этим миром, с этой землёй и с этим небом, и Акааши сочинил бы сейчас с десяток поэм, да только в голове ничего не рифмуется, не осталось ни единой чёткой мысли, и есть только немой восторг, неверие и боязнь закрыть глаза даже на мгновение. Самолёты уносятся по взлётной полосе в закат, один за другим отрываются от земли, потому что небо пылает и манит, вот-вот догорит и затянет себя обугленным чёрным, и наблюдать из огромного окна во весь зал можно бесконечно, но есть кое-кто поважнее, за кем стоит присматривать. — Вы в аэропорту, какие нахрен карты на раздевание? Акааши вздыхает, отходит от окна и возвращается к своим. Свои сидят почти спокойно, не разносят зал ожидания и даже оказываются не самыми шумными, но они могут что-то замышлять, поэтому лучше оставаться начеку. — На щелбаны тогда что ли играть? — предлагает Бокуто, натягивая обратно толстовку. — Будешь с нами? — спрашивает Куроо у Яку, перетасовывая колоду. — Я вам навалять и без карт могу, спасибо, — отмахивается Мориске и осматривается по сторонам в поисках Льва, который ушёл к кофейному аппарату и пропал без вести. Акааши садится рядом с Кенмой, спрятанным в гнезде из сумок и кофт, уткнувшимся в телефон, но в любой момент готовым включиться в разговор. Куроо тем временем пытается научить Бокуто красиво тасовать карты, и у Котаро не получается ни черта, и карты только разлетаются по полу, на что Яку закатывает глаза и устало вздыхает. — Ой ну всё, прям измучился уже с нами, — поддевает его Куроо, фыркает и ползёт следом за Бокуто под кресла. — Мы прилично себя ведём, между прочим. — Ты сверкаешь трусами на весь аэропорт, — вздыхает Кенма, не поднимая взгляд с экрана телефона. — Потому что это мои специальные взлётные трусы! — горланит Тетсуро, плюхается на место и высовывает из-под джинсов голубой краешек трусов, демонстрируя нарисованные облачка и самолётики. Кенма не впечатляется — он на эти виражи насмотрелся ещё дома, когда Куроо без штанов носился по дому, в последний раз проверяя готовность к поездке. — Не взлётные, а улётные! — играет бровями Бокуто. — Так, ребята, внимание, Бокуто расчехляет свой юмор. Лев возвращается с кофе, протягивает Яку стаканчик, и тот отхлёбывает сразу большой горячий глоток, дёргается и таращит глаза. Лев испуганно замирает, ждёт криков и ругани, но Мориске не злится, удивлённо моргает и, взбодрившись, продолжает пить. Убедившись, что катастрофы удалось избежать, Хайба усаживается на своё место, попутно с грохотом уронив свой рюкзак. За окном пролетает очередной самолёт, сигналит на прощание и ныряет в зажжённые облака, и Акааши задирает голову и разглядывает потолок, высокий и усеянный огнями ламп, закрывает глаза, но закат всё равно пробирается и разливается под веками. В щёку тычется палец, и Акааши слегка подёргивает бровью. Тычется осторожно, потому что Бокуто уже почти научился контролировать силу, а именно не хлопать с размаху по плечу, не впиваться пальцами в бока и не щипать за нос, даже если очень хочется. — Ты рад, что мы летим на море? — спрашивает он, когда Кейджи открывает глаза, смотрит настороженно в ожидании ответа. Акааши задумывается. Он не сказал бы, что прям так хочет на море, как и не сказал бы, что вообще любит лето, но против школьной поездки он не возражает, ведь для него дело не в “куда”, а в возможности просто быть не здесь, в том, что шасси отскочат от земли, что облака будут заползать прямо в иллюминатор, что ближайшую неделю засыпать придётся под шум прибоя, а ещё Бокуто будет рядом постоянно. Акааши ждёт каникул не только ради отдыха — для него это в первую очередь побег. — Ну да, — отвечает он наконец, пожимает плечами и злится на самого себя за то, что выглядит так неубедительно. — Ещё есть время передумать и вернуться домой, — подаёт голос сидящий напротив Яку, и больше кажется, что это он обращается к себе самому — ещё один дуралей с противоречиями в голове. По залу с эхом прокатывается объявление о посадке, вызвав волну восторженных возгласов, которую пытаются перекричать строгие голоса преподавателей, готовящихся построить учеников из шебутной кучи в организованные ряды. — Всё, уже поздно, — усмехается Акааши, поднимаясь с места. Бокуто подскакивает следом за ним, кидается в потягивающегося с протяжным зевком Куроо банановой кожурой и между делом поправляет Кейджи капюшон. Можно вечно в чём-то сомневаться и недоверчиво озираться по сторонам, но закат уже вовсю зазывает и готовит полосу для разгона — на земле теперь никак не удержаться. На входе в самолёт Лев ударяется головой об потолок, и даже Яку не выдерживает и прыскает, не говоря уже о загибающемся от хохота Куроо. Акааши с Бокуто добираются до своих мест и останавливаются в проходе для принятия важнейшего решения. — Садись к окну, — собирается уступить Бокуто. — Да нет, ты садись. — Но ты же хочешь смотреть в окошко. — Да, — соглашается Акааши, с довольным видом ныряя в свой угол. Куроо с Кенмой садятся сбоку через проход, шуршат какими-то кульками и о чём-то загадочно хихикают. Яку с Хайбой устраиваются сзади, откуда без конца доносятся шлепки, ойканье и злобное шипение. — Убери свои коленки с моего кресла. — Я не виноват, что не помещаюсь. — Виноваты мы, что не сдали тебя в багажное отделение. Если вспомнить, то Лев вообще не должен был никуда лететь. Как и Акааши с Кенмой. Группа для поездки изначально организовывалась из третьегодок обеих школ, но вмешался Куроо, не желавший никуда ехать без Кенмы. Возмущение поддержал и Бокуто, тоже отказывавшийся уезжать без своего второгодки. — Не хочу без тебя никуда, — так и сказал он тогда Акааши, обиженно надув губы, и Кейджи лишь надеялся не сорваться и не завизжать на весь школьный коридор. После поднятой обоими капитанами шумихи в группу всё-таки включили оба волейбольных клуба в сопровождении тренеров. — Будут под нашим присмотром, — пообещал Нэкомата и хитро подмигнул, дав понять, что присматривать придётся именно за ним. Яку орал страшно. Негодовал, что ему испортили каникулы, что вместо отдыха придётся теперь нянчиться с долбанным Хайбой. Куроо лишь фыркнул, заткнул его возмутительным “не делай вид, что не рад” и поехал покупать плавки. Теперь Яку неистово ругает самолёты, которые не рассчитаны на всяких Львов, а Кенма с Куроо раздумывают, открывать ли им накупленную еду сейчас или дождаться взлёта. — На куроорт с тобой едем, Кенма, ты счастлив? — спрашивает Куроо, растягивая гласные. — Ух, Кенма, держись, ух мы с тобой и покуроолесим. Кенма отворачивается к окну, чтобы никто не видел, как ему смешно с дуростей, и Тетсуро победно ухмыляется. Один из учителей обходит учеников с проверкой и на всякий случай бросает на Куроо с Бокуто грозный взгляд. — Мы ничего ещё не сделали, — хмурится на него оскорблённый Бокуто. — А я будто ждать буду, — в другом конце салона раздаётся хохот Конохи, и учитель уже спешит туда делать замечание. — Как бы мы со скуки там не подохли, — делится переживаниями одноклассник Куроо и Яку. — Про Окинаву даже говорят, что это остров для пенсионеров. — Ура, для меня остров, — радуется Куроо. — Это просто вы скучные, — встревает Бокуто, делая смешные подписи к правилам поведения на борту. — Лично у нас мракобесие началось ещё до того, как мы в самолёт сели, — не остаётся в стороне Яку, тяжело вздыхает и за что-то опять отвешивает Льву подзатыльник. Самолёт готовится к взлёту, и Акааши отворачивается к окну, и сразу заглушаются несмолкающие вокруг голоса, реальность раскалывается на мчащуюся под крылом полосу и на заждавшееся закатное сумасшествие, и сейчас есть только нарастающий гул, натянутая струной встречающая высота и Бокуто, прижимающийся щекой к щеке. Самолёт разгоняется до визжащей истерики, Бокуто прижимается ещё сильнее, и Акааши между секундами теряет где-то пару вдохов. Они отрываются от земли, набирают километры и несутся прямо к солнцу, вот-вот заденут крылом, останутся с ожогами и счастливыми, и с Бокуто только так всегда и получается, с ним всегда это неизменное здорово-здорово-спасите, и Кейджи не решается на Котаро даже посмотреть, потому что конечно же закат разлился вокруг его зрачков, и ни в коем случае не захочется оторвать взгляд, и обязательно потянет сказать какую-нибудь ерунду, навеянную дурящей влюблённостью. — Ох чёрт, это было здорово, — восторгается Бокуто и отстраняется, и Акааши едва сдерживает вздох разочарования. Куроо с Кенмой уже вовсю торжественно распаковывают все свои припасённые гадости, надевают наушники и отгораживаются от всего мира, чтобы весь полёт что-то увлечённо смотреть и время от времени сдавленно хихикать. Позади тоже вскоре становится подозрительно тихо, и только лёгкое постукивание по обратной стороне кресла напоминает, что там кто-то есть. — Кошмар, ребята, вы только гляньте, — шёпотом зовёт Лев, и Акааши с Бокуто тянутся назад посмотреть, что же такого шокирующего могло произойти. Яку успел уснуть, свернувшись в кресле калачиком и при этом полностью в нём поместившись, — Лев такого умилительного зрелища не мог вынести в одиночку. — Он же убьёт нас всех, — с тревогой шепчет он, пока Бокуто фотографирует спящего Мориске на свой телефон. — Ещё как, не сомневайся, — кивает Котаро с восхищённой улыбкой. — И что мне делать теперь? — Следить, чтобы ничто не посмело это чудовище разбудить, — Бокуто прикладывает к губам палец, подмигивает Хайбе и опускается на своё место. Акааши в это время задумчиво распутывает наушники, и Бокуто тут же подстраивается рядом и подставляет ладонь, прося один наушник себе. Акааши не возражает, и Бокуто кладёт голову ему на плечо, и из-под ног куда-то уплывает пол, и за окном тает кровавая карамель. До моря ещё нужно долететь, но волны накатывают под рёбра уже прямо сейчас. Бокуто нравится людям. Прям очень нравится, и Акааши в очередной раз убеждается в этом после того, как сбивается со счёта, сколько взглядов в сторону капитана он успел словить за одну только высадку из автобуса. — Это они просто не знают, какой Бокуто на самом деле дурачина, — закатывает глаза соскакивающий со ступенек Коноха, когда с Бокуто хором поздоровались несколько школьниц, явно это приветствие репетировавшие. Акааши про дурачину знает, но он тоже хочет при виде Бокуто смущённо хихикать, подбрасывать ему записочки в шкаф и дарить шоколадки на День Влюблённых. — Нет ничего удивительного в том, что у Бокуто-сана так много поклонников, — уклончиво отвечает он, поглядывая на идущего чуть впереди Котаро, о чём-то хохочущего Куроо в плечо. Да, Бокуто нравится многим. Непонятно только, кто нравится ему. Скажешь ему, что какая-то девочка с трибун сделала ему комплимент — у него тут же глаза загорятся. Узнает, что парни из фан-клуба сделали огромный плакат с его фото — восторженно заверещит. Бокуто обожает внимание, он готов в нём тонуть и захлёбываться, а Акааши интересно знать, есть ли у него некто особенный, но думать он об этом не хочет, ни в коем случае не собирается выяснять, выслеживать и тайно ревновать, нет-нет-нет, он лучше будет любоваться пальмами, фотографировать на телефон спустившихся на землю белочек и притворяться счастливым туристом. — Я буду спать с Акааши! — вдруг раздаётся неподалёку воодушевлённый вскрик Бокуто, и Акааши давится лепёшкой. На соседей разделились ещё до поездки, и Яку, до последнего надеявшийся на отдельный от всех остальных номер, с сердитым видом распаковывает сумки и развешивает на стуле рубашки. Кенма уже занял свою кровать и теперь изучает брошюрку с картой местных достопримечательностей, пока Лев шебуршит на балконе, фотографируя там богомола. Акааши пока решил погостить в нэкомовской комнате, чтобы не сидеть в одиночестве — Бокуто с Куроо уже успели тайком умчаться на пляж, а Коноха с Коми потерялись ещё в столовой. — В общем, пока наши будут искать фотографа с обезьянкой, мы как раз с тобой и сходим в серпентарий, — объясняет Кенма, проводя пальцем по обведённому маршруту. — А Куроо разве не собирался с нами? — Акааши подсаживается рядом и склоняется над картой, мысленно подмечая, как с этого “наши” веет чем-то тепло-уютным. — Он не хочет смотреть на змей, — как-то грустно отвечает Кенма, хрустя печеньем. — Бокуто, думаю, тоже желанием не горит. — Для них это фото с обезьянкой действительно так важно? — Боюсь, это главная причина, по которой они сюда приехали. С балкона в комнату высовывается сияющее лицо Льва. — А если я палец вытяну, он на него запрыгнет? — спрашивает он, взволнованно тыча пальцем куда-то в сторону, где предположительно и сидит богомол. — Оно тебе надо? — кривится Яку, раскладывая полотенца на отдельные четыре стопки. — Просто интересно, — бурчит в ответ Хайба и ускакивает обратно. Через пару минут раздаётся его пронзительный визг, и Яку закатывает глаза. — Льва у окна положим, — решает он, с важным видом упирая руки в бока. — А то ночью кто-то пойдёт в туалет и запнётся об его ноги. — Ой ну конечно, как будто я прям в кровать не влезу, — возмущается вернувшийся с балкона Лев. — Да ты даже в самолёт не влезал, алё. — Кстати говоря, я буду спать без трусов, потому что так принято в стране моих предков. Яку на торжественное заявление реагирует поражённым молчанием, смотрит на Льва с откровенным разочарованием, и даже Акааши с Кенмой отвлекаются от карты, чтобы презрительно скривиться. — Я пошутил, извините, пожалуйста, — виновато мямлит Лев, послушно усаживаясь на кровать у окна. С коридора доносится стремительно приближающийся топот, и в номер вваливаются запыхавшиеся и хохочущие Бокуто с Куроо, спешно закрывают за собой дверь и устраивают хаос из разлетающихся во все стороны брызг, как две искупавшиеся собаки. — На море охрененно! — орёт Куроо, размахивает руками и капает морской водой на кровать Яку. — Пошёл отсюда, псина мокрая! — вопит Яку, лупя свёрнутым полотенцем хрюкающего Тетсуро, который наглеет окончательно и выжимает на его подушку свою вымокшую чёлку. — Да какого ж хрена ты делаешь, сырая ты свинья?! Бокуто спешит на помощь, мокрой рукой пытается взъерошить волосы Мориске, за что тоже отхватывает яростный шлепок полотенцем по плечу и визжит. У них с Куроо одинаковые пляжные шорты с нарисованными бананами — их большая гордость, нерушимый банановый союз и главная, помимо обезьянки, причина приезда. Кенма успевает ускользнуть на балкон, а Акааши остаётся довольный с печеньем и с интересом наблюдает, как Яку пытается запереть Куроо в ванной. Бокуто передумывает лезть под горячую руку шипящего либеро и спасается рядом с Акааши, прижимается будто невзначай, мокрый и счастливый, сверкает шальной дуростью из-под упавших на глаза прядей. Акааши терпеливо жмурится и чувствует, как из-за объятий намокает его футболка, но возмущаться и хлестать полотенцем почему-то не хочется. — Акааши, это тебе! — Бокуто берёт Кейджи за руку, подставляет её ладонью вверх и кладёт в неё маленького краба. Крабик, неуклюже покачиваясь, пробегает по ладони пару шажков и замирает, и Акааши не сводит глаз с крошечных клешней и на всякий случай не дышит. — Где нашёл? — На пляже за камнем поймал. — Я думал, он Куроо в волосы заполз. — Вот мы кстати не проверили, вдруг ему туда какой-нибудь морской конёк заплыл. Куроо выходит из ванной, обтирая голову полотенцем и демонстрируя, что никаких коньков у него там нет. — Мне надо купить парео, — говорит он, с задумчивым видом оглядывая комнату. — Его же только девочки носят, — встревает Лев, какой-то на удивление сегодня бесстрашный. — Так, а ну-ка иди и выплюнь с балкона эти свои стереотипы, — велит Куроо, прожигая Хайбу осуждающим взглядом. Лев признаёт свою ошибку и уходит на балкон, где обнаруживает притаившегося Кенму и с довольным видом вытаскивает телефон хвастаться снимками богомола, которого он чуть ранее с визгом отшвырнул в неизвестном направлении. Яку накидывает на плечи Бокуто полотенце, которым его только что лупил, — включился режим скандальной, но страшно заботливой бабушки. — Простынешь сидеть в одних трусах и мокрый, — ворчит он и бросает взгляд на краба, играющего с Акааши в гляделки. — Что едят маленькие крабики? — Маленьких рыжих либеро, — язвит Лев и хрюкает с самого себя, совсем сдуревший то ли от жары, то ли от перелёта. Грядёт новая битва, и Яку уже скручивает очередное полотенце из стопки, и Бокуто хватает Акааши под руку, надеясь успеть спастись вместе с ним. Акааши против спасения вдвоём не возражает, прячет в ладони краба и тайком утаскивает с собой пачку печенья. В номере Бокуто наконец приводит себя в порядок, высушивается и переодевается, зачем-то сдвигает вместе его с Акааши кровати. — А? — решает поинтересоваться Кейджи, наблюдая за неожиданной перестановкой с лёгким недоумением на лице и с истошным воплем в голове. — Чтобы нам с тобой удобнее было смотреть фильм перед сном, — объясняет Бокуто, с беззаботным видом приглаживая складки на покрывалах. — Мы же собирались, помнишь? Акааши кивает, садится на свою половину и крепче прижимает к себе банку с копошащимся на дне крабом. В номер наконец возвращаются объевшиеся Коноха с Коми, при виде сдвинутых кроватей замирают на пороге и одновременно испуганно икают. — Я не знаю, что вы задумали, но я переезжаю немедленно, — предупреждает Коноха. Бокуто в ответ лишь машет рукой, и Акааши тоже старается выглядеть спокойным и невозмутимым. «Подумаешь, будто нельзя мальчишкам-друзьям поваляться в одной кровати, глупости какие, ещё как можно», — уговаривает внутренний голос, какого-то чёрта дрожащий и едва ли убедительный. Бокуто перекатывается набок, подползает под согнутую коленку Акааши и кусает её с обратной стороны, на что тот от неожиданности вздрагивает всем телом. «Так тоже можно», — мысленно пожимает плечами Акааши и подгибает ноги под себя, и Бокуто с довольным хихиканьем укатывается обратно. Коноха с Коми хором вздыхают и отвлекаются на банку с крабом, которого было решено выпустить на волю утром, потому что, как сказал Бокуто, “как он, по-вашему, ночью будет добираться до дома, а?” — Ты сейчас фильм собрался смотреть? — уточняет Акааши, которого пока что не клонит в сон. — А почему бы и нет? — Котаро раскидывает руки в стороны и случайно задевает Акааши по ноге, и чтобы стало неслучайно, легонько его щипает. — Я не устал, да и вся ночь впереди. Бокуто засыпает примерно через полчаса. Коноха ржёт, и они с Коми укладываются по своим кроватям и утыкаются в телефоны. Акааши гасит им свет и уходит на балкон, чтобы не будить Бокуто своим ёрзаньем. Океан шумит в темноте, накатывает и шепчется с берегами, и Акааши подслушивает, и впервые за долгое время ему просто спокойно, без загнанных мыслей и беспокойного взгляда на часы. В окнах соседнего номера тоже уже темно — видимо, Яку уже объявил всем комендантский час. В комнате озадаченный краб скребётся по стеклу банки, и уже вовсю видящий сны Бокуто шуршит простынями, а перед глазами — иллюзия края света. Море и Акааши могут побыть наедине только тогда, когда за ними не подглядывает вечно любопытное солнце, и Кейджи улыбается незримым в ночной тьме волнам. Солнце жалит плечи и лопатки, щипает за нос и слепит глаза, и всё ему здорово, всё оно уверено, что любимо всеми без исключения, и будто никто не боится ожогов и не растает под нещадными лучами. Акааши держится в тени, неуверенно дёргает замок на молнии своей безрукавки, на расстоянии наблюдает за развернувшейся скандальной сценой из-за плавок Льва — без штанин и возмутительно коротких. — Это что за вульгарщина? — Яку возмущённо тычет пальцем в оголённые части тела и умудряется покраснеть поверх обгоревших щёк. — На пляже все без штанов, что не так? — не видит никакой проблемы Хайба. — Лев, у тебя ноги составляют девяносто процентов от тела, вот так их выставлять — это всё равно что прийти голым! — Тебя это заводит? Кенма от неожиданности роняет из стаканчика шарик мороженого. Прилёгший рядом Куроо хихикает от прозвучавшей дерзости, но шлёпнувшийся ему на спину ледяной шарик заставляет его оглушительно взвизгнуть. Яку теряет дар речи лишь на пару секунд и смущение маскирует проверенным способом — пинком под зад. — Лев в последнее время совсем страх потерял, Яку ж его прям тут на пляже и закопает, — усмехается Бокуто и усаживается на соседний шезлонг. С него опять стекает вода, волосы липнут ко лбу, и весь он обцелован солнцем, у этих двоих будто вечное противостояние, кто окажется ярче. Для Акааши победитель очевиден. — А ты чего в воду не идёшь? Кейджи не отвечает, потому что объяснять придётся долго и нудно. Для него заход в воду — это не разбег с фонтаном из брызг, как у некоторых, а что-то вроде обряда, погружение в другой мир, приглушающий и искажающий, и нужны время и настрой, и желательно пустой берег и выжидающее море с намёком на приближающийся шторм. Бокуто чувствует, что с Акааши не так всё просто, поэтому решает предположить: — Ты случайно не стесняешься? А вот это интересно. Кейджи даже с места встаёт от удивления. — А то ты обычно быстро переодеваешься, — продолжает Бокуто, припоминая моменты в раздевалках. — И спиной всегда стоишь, будто прячешься. Акааши задумывается. Ну да, он никогда не затягивает с переодеваниями и всегда отворачивается, просто потому что не хочет оголяться перед людьми, пусть и в мужской раздевалке, где, казалось бы, странно чего-то друг перед другом стесняться. Это вот зато Бокуто не стесняется ни капли, он бы вообще ходил в одной набедренной повязке, и то искал бы поводы зрелищно её с себя сорвать. Бокуто протягивает руку, как бы подзывая к себе, и Акааши подходит поближе, сверху вниз смотрит на сверкающие капли на широких до неприличия плечах и старается не заглядываться, а ещё старается не дёрнуться при виде руки, тянущейся к молнии его безрукавки. Бокуто аккуратно берётся за замок и медленно ведёт вниз, оголяя сантиметр за сантиметром, прослеживает взглядом до самого конца и ухмыляется чертёнком, когда Акааши не выдерживает и вздрагивает. Нужно отвлечь себя чем-то, вспомнить, к примеру, что у Бокуто смешные плавки, или ещё какую-нибудь дурость, да вот только коварство Бокуто заключается в его поразительной способности оказываться порой на удивление серьёзным, до мурашек и до сбившегося дыхания, и Акааши, влюблённый просто катастрофически, уже не способен как-то себя спасти. Расстёгнутая безрукавка тем временем соскальзывает с плеч и падает куда-то за спину, и Кейджи удивляется, как до сих пор удерживается на ногах. — Не уверен, что тебе с этого полегчает, — о боже, да иди ты к чёрту с этой своей хрипотцой, Бокуто Котаро, — но просто чтоб ты знал, что стесняться тебе нечего. Вот теперь можно идти и спокойно топиться. Море — манящая бирюза, кристально чистая гладь и высвеченное солнцем песчаное дно, а Акааши хочется затянутого и непроглядного, и чтобы сквозь муть виднелся разлом. Он отплывает подальше от берега, чтобы никаких визгов и толкотни, откидывается на спину, щурится на слепящее солнце, затем отталкивается от поверхности вниз и опускается под воду, ныряя в подрагивающий вакуум. Солнце остаётся над ним расплывчатым выжженным пятном, и Кейджи замирает где-то у дна в иллюзорной невесомости, выпадает за пределы и растворяется в спасительном беззвучии, и даже начинает казаться, что под водой дышится легче. Замыленное солнце заслоняется тенью, которая протягивает руку, и Акааши её ловит и позволяет вытянуть себя на поверхность, выныривает и задыхается светом и звуками, вцепляется в плечи держащего его Бокуто и улыбается счастливым сумасшествием. Бокуто держит крепко и улыбается тоже, прошитый солнечными лучами и сам излучающий свет, всегда будет выше и дальше, горячее и громче, и ему не место в сумрачной холодной тишине, в которой так любит укрываться Кейджи. Но он протягивает ему руку — значит, не такие уж они и несочетаемые. — И как ты так долго дыхание задерживаешь? — спрашивает Котаро уже на берегу. — Не знаю, просто получается. Я под водой как дома. — Как русалочка. — Ага. Акааши сам не понимает, почему с ним так. А вообще ему бы и море похолоднее, чтобы студёное, в ледяных волнах до продрогшего горизонта, и чтобы наблюдать со стороны, но а если и становиться частью стихии, то нырять сразу в самую её глубину, чтобы прочувствовать её до рези в лёгких и размытого солнца перед глазами. Акааши смотрит вслед Бокуто — вот бы и его прочувствовать так же, да только он уже уносится прочь, как откатившая волна, сбившая с ног, но так и не утопившая. Пляжный волейбол — идея шикарная, с этим даже Кенма не поспорит, пусть он и сбегает уже где-то спустя полчаса, уползая в спасительную тень. Горячее и едкое разгоняется по венам, тело вытягивается в струну за секунду до разрыва, и каждый прыжок — прямиком к солнцу. — Готовься, Куроо, ты сейчас будешь песок жрать! — угрожает Бокуто через сетку. — Плавочки не порви от напряжения, — принимает вызов Тетсуро, самодовольно улыбаясь и прокручивая на пальце мяч. Идея становится чуть менее шикарной, когда от жары и утомления у Акааши начинает плыть перед глазами, но он держится стойко и надеется, что никто не заметит его помутневшего взгляда и слегка смазанных движений. — Акааши, ты в порядке? Ну, или почти никто. Бокуто, кстати говоря, вообще на удивление внимательный, хоть и кажется всегда, что он настолько погружается в игру, что мира вокруг себя не замечает. Но после шебутного Бокуто обязательно случается Бокуто размышляющий и осознающий, обычно чуть позже, по дороге домой или звонком за полночь, и тогда начинаются запоздалые извинения в духе “Акааши, прости, я огрызнулся на тебя во время тренировки”, или “Я заметил, что ты сегодня был какой-то чересчур молчаливый и печальный, что-то случилось, Акааши, расскажи мне всё срочно”. Бокуто живёт проносящимися друг за другом моментами, но даже среди этих бесконечных вспышек он успевает обернуться на тех, кто рядом. — Со мной всё хорошо, — успокаивает Акааши, совершая очередной пас и щурясь от резанувших по глазам лучей. — Я умираю, — признаёт Акааши и смиренно закрывает глаза, пока Бокуто обмахивает его сложенным журналом. Игру неожиданно перенесли в море, превратив волейбол в водное поло, а Акааши продемонстрировал своё нежелание продолжать веселье внезапным полуобмороком и теперь под присмотром Бокуто приходит в себя. — Иди веселись, хватит со мной тут торчать, — ворчливо прогоняет Кейджи, устроивший голову у капитана на коленях. — Куда я пойду веселиться, когда ты умираешь? — недоумевает Котаро, заботливо протирая горячий лоб Кейджи смоченным полотенцем. — Да мне лучше уже. — Всё равно нечего меня прогонять. — Иди, я не обижусь, — с закрытыми глазами отмахивается Акааши, проезжается рукой по груди Бокуто, ойкает и извиняется, затем, чтобы извинение не пропадало просто так, ощупывает тщательнее. — Акааши! — поражённо вскрикивает Бокуто, и хоть в голосе не чувствуется ни капли недовольства, Кейджи всё равно прекращает распутство. — Я перегрелся просто, — оправдывается он, скромно сцепляя руки в замок. — Мне нравится, — признаётся Бокуто со смущённым хохотком. — В смысле не то, что тебе плохо, а что ты хулиганистый. — Больше не буду. Сомкнутые веки изнутри отливают красным, зато почти полностью проходит дурнота, и Кейджи, расслабленный и защищённый, уже проваливается в полудрёму, но его выдёргивает обратно голос Бокуто: — Ты красивый, Акааши, ты знаешь об этом? Акааши открывает глаза и жмурится то ли от солнца, то ли от встречного взгляда — изучающего и любующегося. — Да ну, — недоверчиво кривится Кейджи. — Что ещё за “да ну”, ты себя видел вообще? — Видел, мне не понравилось. — Шутишь что ли? — Я хмурый и злой. — Так а зачем ты хмуришься, когда на себя в зеркало смотришь? — Я не рад себя видеть. Бокуто теряется и теперь уже хмурится сам. У Акааши отношения с собой довольно сложные, и Бокуто не теряет надежды выступить в роли примирителя. — Ты просто со стороны себя не видел, — продолжает он неожиданно серьёзным тоном. — Какое у тебя лицо, когда ты задумчивый, когда увлечённо о чём-то рассказываешь, когда дуешься на кого-то и когда улыбаешься. — Тебя послушать, так ты с меня глаз не сводишь. — Можно и так сказать. Лицо опять начинает гореть, внутри разрывает между желаниями пойти залечь на морское дно и закопаться в прибрежный песок, и ведь Акааши только успокоился, но с Бокуто успокаиваться нельзя, и с ним перегревы в любое время года и без предупреждения, и Акааши одёргивает сам себя, чтобы не надумать себе лишнего, хоть и хочется до невозможности. — Кошмар, я ни разу не видел, как ты смеёшься, — Бокуто аж ахает от внезапного осознания. — Не надо тебе оно, — Кейджи сейчас вообще не до смеха, зато где-то неподалёку веселится Куроо, разнося свой кошмарный хохот по всему побережью. — Я не хохочу без повода, как некоторые. — Так не пойдёт. Акааши снова прикрывает глаза и теряет бдительность и спустя несколько секунд взвизгивает от пронёсшейся по рёбрам щекотки. — Ух ты, — раздаётся над ним изумлённо. Акааши испуганно открывает глаза и оглядывается по сторонам в надежде, что его неосторожный визг не привлёк внимания всего пляжа. Глазеющих в их сторону он не обнаруживает, зато замечает уже загорающийся в глазах Бокуто озорной и опасный огонёк. — Не делай так, — просит Акааши. — Ага, — кивает Бокуто и делает именно так. Новая волна щекотки выбивает воздух из лёгких, и Акааши сгибается пополам, и когда вновь удаётся сделать вдох, вместо возмущённых криков из горла вырывается заливистый хохот с повизгиванием. — О боги, — восхищённо выдыхает Бокуто и придерживает Акааши за бок, чтобы не укатился от смеха и не свалился на землю. Акааши зажимает рот рукой, и на этот раз без шокированных привлечённых взглядов не обходится. — Прекрати позорить меня, — шёпотом взмаливается он, пряча в ладонях заново вспыхнувшее лицо. — Это было просто лучшее, что я когда-либо слышал, — Котаро почти пищит от восторга, бесконечно довольный результатом своей проделки. Акааши затихает и понимает, что прийти в себя сегодня точно не получится. Лучи ползут по коже настойчивыми ожогами, но рука, так и оставшаяся приобнимать, прожигает сильнее. Днём учеников везут на экскурсию в океанариум, а вечером Бокуто случайно рвёт плавки об кораллы и тем самым предаёт их с Куроо банановый союз. Куроо такой удар переносит с трудом, от разочарования не находит себе места, какое-то время не желает видеть Бокуто, даже отсаживается от него в столовой, с театральным аханьем хватаясь за поднос и удаляясь прочь. Бокуто унывает где-то полчаса, а ближе к ночи устраивает с Акааши запланированный совместный просмотр фильма. В номере кроме них никого — Коноха с Коми остались ржать допоздна с остальными сокомандниками, да и вряд ли вообще они теперь вернутся в номер с подозрительно сдвинутыми кроватями. — Чё тогда, завтра за цацками идём? — фильм выбрали тот, который оба знают, чтобы точно не разочароваться в концовке и спокойно переговариваться, не боясь утерять детали сюжета. — Нам с Кенмой ещё к змеям надо. — Молодцы вы, а вот нам бы с Куроо обезьянку найти. — Да найдёте вы её, из-за чего паника вообще? — Я плавки порвал, не знаю даже, как у меня теперь дальше сложится с везением. — Хорошо всё будет. — Мне и сейчас хорошо, на самом деле. Акааши не знает точно, как работает это везение. Ему самому чертовски повезло попасть в волейбольный клуб Фукуродани, а дальше произошёл Бокуто, и весь мир как-то незаметно зациклился вокруг него, предательски и возмутительно, и творится неслыханный бардак, когда ты по жизни заранее от всего уставший и не привыкший к прикосновениям одиночка, а с тобой вдруг случается сумасшедший и необъяснимый мальчишка, у которого ещё и неизлечимая потребность касаться и хватать в охапку, и катись бы оно всё к чертям, да вот только Акааши по этому мальчишке, по этому ходячему противоречию самому себе, унёсся дальше волн, что за окнами обнимают погасший горизонт, и голова устала от размышлений и сомнений, тяжелеет и опускается на заранее подставленное плечо. — Акааши, ты спишь? Кейджи отзывается невнятным сонным мычанием, и море катит волны лениво и равнодушно, вот-вот уснёт в одурманившем штиле, а у Акааши внутри — штормовое предупреждение и оборвавшиеся радиоэфиры, и мысли-помехи проносятся одна за одной, и ни одна не прозвучит вслух, и Акааши никогда не целовался, но сейчас вдруг хочется, но первым он ни за что не полезет, и ни за что не понять, что на уме у Бокуто, и не понять никогда, есть ли на уме у него ты, потому что Бокуто готов расцеловать весь мир, он свои порывы не контролирует и не пытается, а то, что ты попался ему под руку, ни о чём не говорит совершенно. А может быть, и говорит, кричит до охрипшего горла, но Акааши всё равно не слышит, и звуки с экрана проскальзывают полусонной бессмыслицей, а мысли в голове — ещё бредовее. Хочется иногда к океану, знаешь ли. А он вот прям здесь, под окнами, шелестит и вздыхает, а отзываться не хочется. А ещё иногда хочется к тебе, по вечерам особенно, а ты вот прям здесь, немыслимым чудом и щемящим соприкосновением, и что мне с этим делать? В океанариуме огромная китовая акула проплывала близко-близко у самого стекла, и я хотел в этот момент держаться за руки, потому что здорово держаться за руки и смотреть на грандиозное, и ты вдруг, не сводя с аквариума глаз, схватил меня за руку сам, должно быть, подумал о чём-то похожем, а может, не думал ты ни о чём. Ты вообще думаешь хоть о чём-то, когда ты со мной, или только я такой ерундой занимаюсь? Котаро, у меня из-за тебя такая дурь в голове, что ты натворил вообще? А вот в твоей голове чтобы поселиться, нужно быть кем-то невероятным — как мне стать таким? Мы засыпаем вместе, Котаро, ты вообще понимаешь, что для меня это значит? Да ни черта ты не понимаешь. Рука обнимает осторожно, будто невзначай, будто боясь спугнуть наползший паутиной сон, и Акааши почти не вздрагивает. У Бокуто просто очередной порыв, без цели и адресата, а Акааши просто вновь попался под руку — в буквальном смысле. Море затягивает швы, солёная вода просачивается под кожу неосторожным пощипыванием, и Кейджи засыпает до первых рассветных лучей. — Куда почесали, засранцы? Четвёрка резко тормозит и оборачивается на улыбающегося до ушей и машущего из бара Нэкомату в шортах с пальмочками. — Вы сутками в баре сидите? — интересуется Куроо, оглядывая окружающие тренера бокалы с разноцветными зонтиками. — Я слежу, чтобы вам, оболтусам, не продавали спиртное, — Нэкомата — самый счастливый турист на Окинаве, уже облюбовал уютный бар неподалеку от отеля, продегустировал всё алкогольное меню и успел усыновить барменов. Бокуто втихаря утаскивает со стойки один зонтик, пока Кенма приседает погладить вошедшего с улицы кота. Акааши оглядывается по сторонам и надеется, что подмигнувший ему бармен просто почудился от жары. Нэкомата дёргает Куроо за футболку: — Пиво будешь? — А? — теряется Куроо. — Не надо мне. — Ну как хочешь, выбирай коктейли тогда, — Нэкомата раскрывает перед Тетсуро меню, над которым с интересом склоняются Акааши с Кенмой. — Мы вообще-то не собираемся пить. — Под моим присмотром можно. — Да мы за бусами идём. Нэкомата хмурится, с досадой машет на Куроо рукой и переключается на Кенму. — Молодец, хоть кто-то панамку надел, — хвалит он. Кенма отвечает лёгким кивком. Он не говорит, что под панамкой прячет распушившиеся на морском воздухе волосы, которые раздражают его своей нелепостью, а ещё привлекают внимание посторонних, из-за чего становятся ненавистнее ещё больше. — Ты весь бар обворовать решил, хулиганьё? — возмущается Нэкомата, заметив, как Бокуто утаскивает уже четвёртый понравившийся зонтик. — Я извиняюсь, — виновато опускает глаза Котаро, но ворованные зонтики на место не кладёт. — Устал от балбесов этих, да? — обращается нэкомовский тренер уже к Акааши, всегда тайно сочувствующий серьёзному и воспитанному мальчику, который будто оказался в плену у пещерных людей. — Да нет, — возражает Кейджи, для убедительности слегка улыбнувшись. — Мне весело. Нэкомата оглядывает его и Бокуто с каким-то странным прищуром и протягивает Акааши мандарин. — Договорились с караоке-залом на завтра? — А то, — ухмыляется Куроо, эффектно щёлкнув пальцами. — Всё сделали красиво. Завтра большой день, и хорошо бы виновнику торжества проснуться с отличным настроением, и вот бы это настроение с утра не испортили всякие дурные Львы. — Так вы за подарками идёте? — уточняет Нэкомата, вспоминая что-то про бусы. — Бусы — это для Куроо, — поясняет Бокуто. — А подарки мы купили ещё в Токио. — Завтра небось напоросячиться собрались? — Да ну что за глупости, — отмахивается Куроо, наигранно кривясь. — Просто песни попоём до ночи и спать пойдём. — Я могу прийти посмотреть? — Нет. Нэкомата смеётся раскатистым кряканьем и шлёпает Куроо по плечу, прогоняя прочь незлобным “кыш”. — Мне тоже бусы купите, — просит он напоследок. — Коралловые и красные, чтобы под цвет треников. Куроо салютует на прощание и выводит остальных из бара, пока их провожают задорным звоном бутылок. — Дед сдурел, — заключает он, направляясь к сувенирной палатке. — Он классный у вас, — искренне восхищается Акааши и оборачивается на Бокуто, который увлечённо втыкает себе в волосы коктейльные зонтики. Куроо покупает в палатке заколку с красным цветком на полголовы и зацепляет себе над ухом. — Ну всё, хрюшата, теперь я королева этого острова, — заявляет он, готовясь гордо продефилировать на базар, но всем четверым приходится задержаться, чтобы сфотографировать выбежавшую на бордюр ящерку. Кенма с раздражённым видом пытается спрятать высунувшиеся пряди под панамку, и Куроо, уставший наблюдать за его мучениями, срывает панамку с его головы, окончательно высвобождая рвущиеся наружу торчащие одуванчиком волосы. — Не пали мои волосы кошмарные, — кривится Кенма, пытаясь отнять панамку обратно. — Прекрати их стыдиться, они охрененные, — заверяет его Тетсуро, попутно надевая ему на запястье купленный браслет из маленьких деревянных рыбок. Акааши тактично отходит в сторону поделиться с Бокуто мандарином. Бокуто угощение принимает охотно, он вообще на все признаки внимания со стороны Акааши отвечает с нескрываемым удовольствием, тут же откликается на зов, на любой вопрос тянется навстречу, если замечает, что Кейджи замешкался рядом, тут же приобнимает и расспрашивает о настроении. Акааши же старается позвать, спросить и замешкаться как можно почаще, бессовестный и хитрый влюблённый мальчик, прикрывающий глаза и млеющий то ли от солнца, то ли от удачно пойманных прикосновений. Куроо решает покорить базар своим бесконечным обаянием, блестящим остроумием и знанием местного диалекта. Он у каждой палатки сыплет какими-то историческими фактами, веселит бабушек игрой слов, с умным видом наглаживает бока глиняных горшков и края фарфоровых чашечек. Куроо понимает, что дотрепался, когда один из продавцов с таинственным подмигиванием начинает настойчиво зазывать его к себе на ферму. — Спасибо за приглашение, но я, пожалуй, останусь с ребятами, — вежливо отказывается Куроо, кладя на место плетённый коврик. — Так пусть и ребята едут, — не унимается весёлый мужик и выкладывает перед Куроо горку фенечек, видимо, надеясь именно ими его завлечь. — Увы, но мы останемся, — встревает Бокуто, хватает Куроо под локоть и тянет в сторону. — У меня на ферме есть страусы, хотите посмотреть? Бокуто поражённо ахает, мгновенно теряет весь свой решительный настрой и останавливается, явно уже планирующий вляпаться в волнительное приключение. В шаге от непоправимого приходится вмешаться Акааши с Кенмой. — Ещё раз спасибо, но никто никуда не поедет, — Кейджи прикрывается вежливой полуулыбкой, пока они с Кенмой оттаскивают двух уже заинтересовавшихся придурков от прилавка. — Да никуда мы не собирались, — успокаивает Куроо, когда они отходят подальше. — Что вы думаете, что мы готовы продаться за цацки и страусиную ферму? — Да, — без раздумий отвечает Кенма. Чуть позже случается дед в полосатой панамке — болтливый и приставучий — уговаривает туристов купить у него наборы посуды. — Нам не надо, — отнекивается Куроо и в итоге каким-то невероятным образом скупает два сервиза. Потом он стоит, озадаченно вертя в руке голубой пакет, и надеется на поддержку. — Смотри, Кенма, я купил нам посуду. — Нахрена. Куроо беззвучно открывает рот, с грустным видом заглядывает в пакет и мямлит: — Окинава славится своей знаменитой керамикой… — Это хорошо, а мы здесь причём? Куроо опускает руки, растеряв последние доводы, садится с пакетом на скамейку и прячет в ладонях лицо. Акааши заглядывает за плечо Бокуто — тот держит в руке маленький горшочек с крышкой, умилительно смотрящийся в широкой ладони. — Зачем он мне, Акааши? — ноет он, поднимая жалобный взгляд. — Это так нелепо, на кой чёрт я его купил? — Он милый, — настойчиво рвущееся “прям как ты” Кейджи геройски сдерживает и оставляет непроизнесённым, но зато не противится порыву и склоняет голову Бокуто на плечо. — В нём можно хранить что-нибудь. — Например? — Не знаю, зубы там. — О господи, чьи? — Как получится. Бокуто смотрит на Акааши обеспокоенно-восхищённо, усмехается и оборачивается к притихшему на скамейке Куроо. — Куроо, что можно крошечное хранить в этом маленьком горшочке? — Твой мозг. Бокуто вспыхивает, возмущённо хлопнув крышкой горшка. — Слышь, а ты сам-то?! — вскрикивает он, тыча пальцем в пакет. — Вот это что такое ты накупил? — А я и не отрицаю, что я тоже дебил, — пожимает плечами Тетсуро, раздражённо фыркнув. — Давай по мороженому купим? — Давай. Наступает временное затишье, за которое Бокуто с Куроо успевают за это время неприлично пошутить, исковеркав названия сортов мороженого и заставив раскраснеться продавца, при этом один из каламбуров им подсказывает Кенма. Акааши забирает протянутый рожок, разворачивается к ленивому потоку прохожих и вглядывается в одну мелькнувшую парочку. — О боже, это вы?! — выпаливает Бокуто, тоже заприметивший знакомые лица. — Нет, — отвечает Ойкава, хватает Иваизуми под руку, пытаясь свернуть с ним в сторону, но понимает, что уже поздно, и тяжело вздыхает. Бокуто с Куроо кидаются к ним одновременно, осматривают с неверием и восторгом, с открытыми ртами таращатся на пиво в руке Хаджиме. — Ты же спортсмен, — напоминает на всякий случай Куроо. — Так я в отпуске, — невозмутимо отвечает Иваизуми, отпивая из банки. Они с Ойкавой — очеловеченное воплощение лета, раскованное и бессовестное, оба загорелые и в солнечных очках, и Акааши думает, что если и есть короли острова, то они наконец-то решили явиться народу. Бокуто замечает в руке Иваизуми знакомый голубой пакет и прыскает. — Вас тоже дед в полосатой панамке развёл? — Да-а, мать его, — жалуется Иваизуми, злобно встряхивая пивом, в этих своих очках эффектный до безобразия. Ойкава тем временем с прищуром разглядывает цветок Куроо, затем смотрит ему за спину, будто что-то ищет. — Тут где-то поблизости гей-бар что ли? — спрашивает он с наигранной серьёзностью. — Да, торжественное открытие, между прочим, а ты не приглашён, — ухмыляется Тетсуро и переводит взгляд на Хаджиме. — А вот ты приглашён. — Здорово, — благодарит Иваизуми, отсалютовав пивной банкой. — А вы где тут остановились вообще? — интересуется Акааши, решая вернуть разговор в адекватное русло. — У Ива-чана у бабушки дом на Окинаве, вот мы и приехали на каникулы, — хвастливым тоном рассказывает Тоору, и Акааши уверен, что сейчас вместо какой-то образной бабушки все просто представляют Иваизуми в косынке и со спицами. Он мысленно извиняется за то, что и сам может представить только это. — Вы сфоткались с обезьянкой? — вспоминает больную тему Бокуто. — Я да, — Иваизуми достаёт из кармана телефон и показывает своё селфи с Ойкавой. Куроо с Бокуто дружно ржут, а Тоору устало закатывает глаза. — Фу, вы такие милые тут, конечно, — уже без шуток признаёт Куроо, глядя на фотографию. — Да и вообще вы классные. — Ну да, есть такое, — соглашается Иваизуми, с чуть заметной улыбкой убирая телефон обратно. — А вы вчетвером приехали? — Не-а, у нас культурная школьная поездка, — вертит головой Бокуто, перемызываясь в мороженом. — А чего без присмотра шляетесь? — допытывает Ойкава. — Нам разрешают делиться на группы по желанию и ходить самим по себе, — объясняет Акааши, — потому что лучше так, чем, допустим, те же Куроо с Яку подерутся из-за выбора музея. — Они и так чуть не сцепились в океанариуме, — вдруг подаёт голос Кенма, и Иваизуми с Ойкавой не сдерживают улыбки, тайно польщённые тем, что Козуме всё-таки решил с ними заговорить. Ойкава снова переглядывается с Куроо. Их общение началось со случившейся однажды вечером переписки о масках для лица, вопросах в тесте по английскому и адронном коллайдере и с тех пор переросло в некую смесь обожания с обоюдным желанием подёргать друг друга за волосы. — Я местная дива, — заявляет Куроо, в который раз замечая завистливый взгляд Ойкавы в сторону своей заколки. — И я иду покупать коралловые бусы. — Роскошно, — кивает Тоору и с улыбкой оглядывает всех четверых. — Ну ладно, кисули, не потеряйтесь на базаре и не обгорите на солнце. — Отлично вам отдохнуть, ребята, — желает Иваизуми, подмигивая из-под очков, и этим жестом невольно посылает невидимые стрелы в сердца всем присутствующим. — Вам тоже всего хорошего, красотули, — растроганно машет рукой Куроо. На одних словах попрощаться не получается, и они с Бокуто лезут обниматься, нечаянно пачкают Ойкаву мороженым, извиняются и вытирают руками, затем эти руки вытирают об его же футболку, визжат от прилетевших под рёбра кулаков и хохочут. Акааши с Кенмой прощаются менее эмоционально и скромно машут, на что Тоору отправляет им обоим воздушный поцелуй. — Интересно, что они даже не предложили прогуляться или посидеть в кафе всем вместе, — усмехается чуть позже Куроо. — Я имею в виду, насколько же им неприятно находиться с нами на людях. — Ничего, вот переедут они в следующем году в Токио, и им всё равно придётся стать нашими друзьями, — успокаивает Бокуто и пытается утереться от остатков мороженого рукой. — Что вы привязались, медовый месяц у людей, — одёргивает их Акааши, подавая поросёнку влажные салфетки. — Чё-ё-ёрт, может, позвать их к нам завтра? — предлагает Бокуто, вытираясь. — Не знаю даже, — задумчиво хмурится Куроо. — Так-то это Яку решать должен. — Яку с Иваизуми устроили бы пивной поединок, — мечтательно тянет Котаро и вздыхает. — Не знаю только, стоит ли пускать Ойкаву к караоке. — Он бы сразу украл всё внимание и стал бы звездой вечера, а завтра должна быть только одна королева. — Это я. — Нет. Куроо покупает бусы — себе и Нэкомате, а потом им наконец-то попадается фотограф с обезьянкой, одетой в бирюзовую юбку и с бантиками на голове. — Господи, она похожа на Ойкаву, — пищит Куроо. — Кошмар, Иваизуми бы задохнулся от смеха. Обезьянку сажают Куроо на плечо, и Бокуто прижимается сбоку, оба улыбаются до ушей, и обезьянка послушно с ними позирует, а после сделанного снимка тянет Тетсуро за чёлку. — О нет, помогите, она так рада мне, будто это не я мечтал с ней сфоткаться, а она со мной, — захлёбывается он восторгом, приглаживая обезьянку по спине. Готовую фотографию они разглядывают, утирая воображаемые слёзы. — Можно возвращаться в Токио, — делает вывод Куроо. — Сделаем Яку подарок — просто нахер уедем наконец-то, — поддерживает Бокуто. Акааши с Кенмой наблюдают со стороны, не желая нарушать трогательный момент. Заподозрив, что они вдвоём почувствовали себя брошенными, Бокуто с Куроо кидаются к ним с объятиями. — К змеям не пойдёте своим? — спрашивает Тетсуро и тянется рукой к носу Кенмы. — В другой раз, — отвечает Кенма, пытаясь увернуться от щипка. — Давайте сфоткаемся, пока мы шикарные, — Бокуто рукой притягивает всех троих поближе и вытаскивает телефон. Акааши смотрит в камеру, пока сбоку пристраиваются жмущиеся друг к другу Куроо с Кенмой, и терпеливо ждёт щелчка, и в последний момент Котаро целует его в щёку, и готовая для снимка улыбка мгновенно исчезает, и Кейджи так и получается сфотографированным — с приоткрытым от изумления ртом и вытаращенными глазами. Ну что вот ты творишь, Бокуто Котаро, ну какого ж чёрта? — О-о-о, Акааши, ты такой милый получился, — восторгается Бокуто, глядя на получившееся фото. — Серьёзно, ты лучше обезьянки. — Спасибо, — благодарит Кейджи, расценивая подобный комплимент от Бокуто весьма ценным, дотрагивается до своей щеки и улыбается. В отель они возвращаются к ужину, устало бредут с лестницы до своих номеров, но над входом в их коридор обнаруживают огромную мухоловку, грозно сидящую прямо над дверьми. Все четверо без лишних звуков одновременно разворачиваются и спешно возвращаются обратно на лестничное крыло. — Вы знаете, как-то не особо я спешу в номер, — уклончиво объясняется Куроо, озираясь по сторонам. Акааши с Кенмой поддерживают его кивками и тоже не торопятся куда-то дёргаться. — Мухоловки так-то не кусаются, — неуверенно бормочет Бокуто. — Ну так иди тогда пройди под ней. — Да не. Они какое-то время стоят на лестнице, стараясь переговариваться на отвлечённые темы, когда мимо них проходят также вернувшиеся в отель Яку и Лев. — Ох ты боже мой, — здоровается Мориске, оглядывая на Куроо его цветок и бусы. — Чего встали тут? — Просто так, — старается выглядеть бесстрашным Куроо. — Там охренительно большая мухоловка над дверью, спаси, — Бокуто не старается. — Детский сад, вам не стыдно? — фыркает на них Яку и вместе с хихикнувшим Хайбой идёт прямо навстречу опасности. Четвёрка остаётся на лестнице и замирает в ожидании развития событий. — Вы что, козявку эту испугались? — доносится до них насмешливый голос Яку. — Эта козявка больше Льва, ни хрена себе, — возмущается Куроо, всё ещё не считая свой страх чем-то постыдным. Они поочерёдно выглядывают с лестничной клетки и смотрят, как Яку взбирается Льву на плечи, чтобы продемонстрировать “жалким ссыкунам” своё бесстрашие и собственноручно убрать насекомое с пути. Он дотрагивается до одной из многочисленных конечностей мухоловки, от чего она тут же срывается со стены и падает Льву на голову. По всему этажу проносится оглушительный вопль Хайбы, и четвёрка срывается с места и в испуге уносится по лестнице вниз. Утро следующего дня начинается с раздавшегося в соседнем номере выстрела хлопушки и последовавших за ним сонных матерных ругательств — вот и пришёл долгожданный и светлый праздник. Бокуто потягивается спросонья, бессовестный и из-за жары спавший без футболки, и Акааши не-смотрит-не-смотрит-ни-в-коем-случае-не-смотрит. — Морисята родились, пошли поздравлять, — Бокуто поднимается с кровати и встаёт в дверях балкона, смотрит, как море начинает разбег под зевающим небом. Акааши оборачивается на Коноху с Коми: оба ещё спят, беззаботные и умилительные, разбросавшие по прикроватным тумбочкам притащенные с пляжа ракушки. — Море какое-то другое сегодня, — задумчиво протягивает Бокуто, и Акааши со своего места не видит волн, но слышит их беспокойный шелест. — Будто скоро шторм будет. — Здорово, — отвечает Кейджи, которому тоже хочется выкарабкаться из затянувшегося штиля.

I'm gonna do now something wrong I take a step into the storm

— Ну что, девчули, кто со мной будет петь Army of Lovers? — Твою мать, Куроо, во имя всего святого! — Иди-ка ты нахер, Бокуто, не тебе говорить мне про святое и уж точно не после марафона песен Бритни Спирс. Бокуто хохочет в микрофон и чокается с Куроо стаканами. Акааши смеётся с них, не отрывая взгляд от своего бокала, вращает его за ножку и увлечённо наблюдает за переливом бликов, которые проскальзывают по краям и скатываются в плещущиеся на дне остатки коктейля. — Который это по счёту? — спрашивает сидящий рядом Кенма. Акааши застывает, смотрит испуганно на свой бокал и прыскает. — Оу. — Я не считаю их, это скучно, — морщится Кейджи и тыкает пальцем в многочисленные заколки на голове Кенмы. — Тебе так очень здорово. — У тебя такие сейчас глаза шальные, ты бы себя видел. Кейджи усмехается, медленно ведёт взгляд в сторону Бокуто, и страшно хочется то ли встать и подойти повиснуть на его спине, то ли утащить его валяться на диванах в обнимку. — Ого, охренеть, — Яку появляется с хохотком и щёлкает пальцами у Акааши перед лицом. — Акааши, приём, куда поплыли? — С днём рождения, — улыбается ему Кейджи, раскрасневшийся и расслабленный до дурного. — Ты ж моя радость, — Яку треплет его по и без того взъерошенной голове и поправляет на себе именинный колпачок. — Не многовато ли уже коктейльчиков? — Коктейльчики прикольные. — Они коварные маленькие ублюдки, имей в виду, — предупреждает Мориске и отвлекается на Хайбу, уснувшего лицом на тарелке. — Лев, ты живой? — Какой Лев? — вздрагивает первогодка, резко выпрямляясь. — Я в порядке, просто отдыхаю. — Обалдеть, ну-ка не шевелись, — вдруг оживляется Яку, обхватывает его лицо и завороженно всматривается в широко распахнутые глаза. — Такие зеленющие, с ума сойти, — он разворачивает лицо Льва к остальным, — вы посмотрите! Акааши с Кенмой понимающе кивают, и Акааши срочно нужно посмотреть в глаза Бокуто, увидеть в них расходящееся по швам вокруг зрачков сумасшествие и своё отражение. — Hail the sexual revolution! — доносится со сцены хоровой ор Бокуто с Куроо, и Акааши подозревает, что вечер получится вполне интересным. — Не люблю такие песни, — хмурится Яку, вместо стула опускаясь Льву на колени. — Под них сразу хочется раздеваться. — Согласен, — поддерживает Акааши. — Ужасно бесит. — Мориске! — орёт обернувшийся на них Куроо. — Именинную твою задницу, будешь петь I Will Survive? — Бляха да! Яку скидывает с себя колпачок, вскакивает и бежит к сцене за микрофоном, и Лев тоскливо смотрит на свои опустевшие коленки. — Я не буду её петь, в ней сложные слова! — ноет Бокуто и возмущённо трясёт микрофоном. — Ну и пошёл в жопу, я буду петь с Яку дуэтом, — отпихивает его Куроо. — Сам ушёл в жопу, я один хочу петь! — влезает между ними Яку, тоже готовый пихаться. — Вы посмотрите, кто тут зазвездился, я хоть единственный, кто не позорится и поёт без акцента! — Куроо оборачивается в сторону диванов. — Кенма, скажи, что ты меня обожаешь! — Я не возражаю против тебя, — тихо отвечает Кенма, и Акааши со Львом, единственные его услышавшие, одновременно прыскают. — Я не слышу! — Да-да, ты самый лучший! Куроо — звезда, сверкает во все стороны своим красным цветком в волосах, с которым не расстаётся, рвёт душу с первых фортепианных нот, надрывается в микрофон за всех настрадавшихся женщин мира и почти не запинается на словах. — Вы ленивые скоты, почему только я стараюсь и пою? — негодует он между строчками. — Чёрт, почему эта песня заставляет меня петь с таким чувством и проклинать всех мужчин, которые меня предавали?! — Ты слишком пропускаешь через себя, притормози! — щиплет его за плечо Бокуто, который выкрикивает по одной строчке за куплет и страшно собой гордится. — Я так его сейчас ненавижу! — Да кого? — Этого негодяя, который меня бросил! — Да не было у тебя никакого негодяя! — Я знаю! Это всё песня! — Боже, какие же вы оба конченные, я не могу просто, — смеётся Яку, у которого во время пения в очередной раз заплёлся язык, — пойте и не отвлекайтесь, мать вашу, где моё мохито? Развалившиеся по диванам нэкомовцы ржут и аплодируют, а остатки Фукуродани что-то мудрят над коктейлями, пританцовывают и время от времени повизгивают в поддержку своего капитана. Куроо тем временем умудряется взять высокую ноту и не сорваться, сам себя пугается и обнимает подпевающих ему Бокуто с Яку, поочередно чмокая их в щёки. — Мори, как настроение? — орёт он, поправляя на голове Мориске венок, который тот надел вместо колпака. — Я чувствую себя счастливой сорокалетней вдовой! — Шикарно! Они допевают под бурные овации, и Лев подходит к сцене и вдруг подхватывает Яку на руки, прокручивается с ним на месте и уносит прочь, не получая при этом никаких возражений. — Интересно, — Акааши наблюдает, как парочка удаляется в самый дальний угловой диван. — Сегодня походу сдурели вообще все, — подмечает Кенма. — А ты? — Я попозже, — Кенма таинственно улыбается, жуя трубочку в своём бокале, встречается с Куроо взглядами и скромно машет ему рукой, на что тот в ответ ему выгибается волной в попытках соблазнить, и Кенма смеётся. Бокуто плюхается рядом с Акааши, раскидывает руки по спинке дивана, довольный до жути и пытающийся отдышаться. — У меня шальные глаза? — тут же спрашивает у него Кейджи, заглядывая в лицо. Котаро придвигается почти вплотную, смотрит в глаза с хитрым прищуром, и Акааши осязаемо чувствует секунду, за которую запросто можно сойти с ума. — Ну такие, — ухмыляется ещё, охреневший. — Заворочались там уже бесята, можно сказать. У Бокуто же в глазах бесята не просто заворочались, а уже вовсю штурмуют последнюю крепость приличия, и Акааши уверен, что его собственные бесята вот-вот завизжат. — Я не знаю, пацаны, нам осталось спеть Sweet Dreams, и мы с вами просто сделали эту ночь, — с восторгом рассуждает в микрофон Тетсуро, листая каталог песен. — Ищи песню из Шрека! — кидает ему заявку Бокуто. — Моя ты звёздочка, какую именно? — Блин, ну когда прорывались в замок, и огромный пряник размок и упал в воду. — О-о-о, это эта, I Need A Hero которая? — Это моя любимая песня! — вскрикивает Акааши, неожиданно для себя подскакивает с места и мчится к сцене. Куроо поощряюще хлопает и протягивает ему микрофон, подходит чуть ближе дать мудрый совет: — Ты следи за собой, Акааши, а то обычно тихоням по пьяни больше всего крышу сносит. — Ой да не начинай, — фыркает на него Кейджи, скептически кривясь. — Скажи ещё, что я танцевать захочу. — Это вот мы посмотрим сейчас. — Бокуто, чего ты сидишь, давай танцуй со мной! Котаро наконец очухивается и бросается навстречу, и Кейджи, спевший только один куплет и половину припева, расставляет в стороны руки, готовый быть пойманным. — Ну здрасьте, Акааши, я думал, ты будешь петь со мной, а не плясать! — обиженно ноет Куроо, но Акааши уже вовсю утягивают в танец, и остаётся только возмущённо всплеснуть руками. — Пой давай, Фея-Крёстная! — кричит Яку, угомонившийся и решивший в этот вечер всё-таки остаться на коленках Хайбы. — Молчи там, рыжая коза! — рявкает Куроо, обменивается с Яку выставленными средними пальцами и продолжает петь. Акааши не уверен, что у них сейчас действительно происходит танец — скорее какое-то безумие из бесконечных прикосновений и вертящегося потолка, и вены полыхают огнём и вот-вот заискрят на кончиках пальцев, и Акааши откидывает назад голову, потому что хорошо до одури и совсем не страшно упасть. Бокуто хватает его за руку, прокручивает и тянет на себя, и так это у него ловко получается, что он повторяет движение ещё несколько раз, и просто нельзя, чтобы так закипало и долбило в висках, разрасталось внутри с каждой секундой чем-то воспалённым и жизненно необходимым. Музыка замедляется под конец, и Бокуто после очередного прокручивания наклоняет Акааши к полу, удерживая одной рукой, и потолок уносится куда-то к чертям, и Кейджи инстинктивно обхватывает Котаро ногой, но этот шикарный засранец такой ведь невероятно сильный и бесконечно надёжный, мать его, и не уронит ни за что на свете, и они замирают и смотрят друг на друга в шальном неверии, и кто-то с диванов восторженно визжит. Песня заканчивается, и Бокуто поднимает Акааши и ставит на место, пока весь зал разрывается от восхищения, и Куроо аплодирует самому себе, довольный собой просто на космическом уровне. — Всем хотеть меня срочно! — приказывает он, и все присутствующие одобрительно воют и орут. Куроо включает фоновую музыку, чтобы не сидеть в тишине, пока все певцы расходятся передохнуть, и возвращается к Кенме, заваливается счастливый рядом с ним, обнимает и ищет на столе остатки чего-то съедобного. Бокуто падает в кресло, и Акааши проходит мимо искать место, куда приземлиться, но Бокуто молча ловит его за руку и усаживает себе на колени. — Что ж, — Акааши сидит настороженно, медленно приходит в себя. — Представляешь, я вообще не танцую, а оказалось, что танцую! — Ты удивительный просто, — Бокуто слегка тянет его за руки, чтобы расслабился. — Чем ещё поразишь сегодня? — Надеюсь, что больше ничем, — Акааши закидывает ноги на подлокотник кресла и укладывается удобнее, роняя голову Котаро на плечо. — Мне и обниматься не нравится, а с тобой люблю. На поясницу ложится рука, потому что Котаро нравится не просто трогать, а удерживать, и можно было бы проваляться так вечность, слушать друг у друга никак не успокаивающиеся сердцебиения и не произносить ни слова, но почему-то неожиданно хочется разговаривать, не умолкать до самого рассвета, а с наступлением утра спастись обоюдной амнезией. — Котаро… — задумчиво тянет Кейджи, пробует на слух и пропускает через себя сочетание слогов. — Такое имя красивое. Почему я тебя не называю по имени? — Понятия не имею, — Бокуто улыбается лениво, такой слишком опаляющий, слишком близко и слишком невыносимый для этой реальности, которая вокруг Акааши расходится трещинами по запыленному стеклу. — И глаза у тебя красивые, — Акааши снова садится прямо, и рука на пояснице придерживает, надёжная и горячая даже через футболку. — И ещё губы, у тебя нижняя классно оттопыривается, когда ты дуешься. — Ты меня сейчас засмущаешь всего. — Тебя ничем невозможно смутить. — У тебя получается. — Я буду трогать. — Хорошо. Котаро замолкает с полуоткрытым ртом и внимательно смотрит, и Кейджи проводит пальцем по его нижней губе, осторожно, вымученно медленно и до конца не соображая, и цветастые огни с потолка вспыхивают по сторонам сигналами выжидающей истерики, которая ни за что не вырвется наружу, только если в виде дрогнувшего пальца в момент, когда Бокуто выдыхает, а Акааши не помнит, когда сам дышал в последний раз. Бокуто тянется рукой вбок за бокалом, ловит ртом трубочку и отпивает несколько глотков, ставит коктейль на место, задерживает руку, пальцами оглаживая хрупкие бока бокала, и Кейджи хочется, чтобы так же гладили ключицы. — Всегда думал, что ты вообще не фанат всякого там… осязательного, — рука с поясницы поднимается вверх и тут же соскальзывает по позвонкам вниз и возвращается обратно. — И всё равно лез меня трогать? — усмехается Кейджи, невольно прогибаясь. — Ну да. — Я сам не знаю, почему так, но с тобой как-то вот получается… сочетаться, — Акааши проводит пальцами по щеке, и она мягкая и классная, как и весь Бокуто, и так ну уже просто нельзя. — Это как под водой дышать. Бокуто касается закинутых на подлокотник коленок, и Акааши чуть вздрагивает и внутренне ликует, потому что закинул так специально и ждал, потому что он в любом состоянии влюблённый и хитрый мальчик, и музыка отбивает ритмы по всему телу, воспринимаясь на ином уровне, и пространство перед глазами пульсирует и рассыпается. — Кейджи, я всё хотел тебе сказать… — Тихонечко, Котаро, я буду шебуршушить твои волосы. — Погоди, ты… — Шуш! — Ладно-ладно. Акааши зарывается пальцами в такие притягивающие пряди, взлохмачивает и вскидывает вверх, опускает чёлку на лоб и снова зачёсывает назад, играется в своё удовольствие, и Бокуто закрывает глаза и уже почти начинает мурчать. — Мы с тобой сочетаемся, — повторяет Акааши и улыбается такому чертовски приятному осознанию. — Ты рад? — Ты не представляешь, насколько. — А с морем я не сочетаюсь… Оно спокойное. От штилей тошнит. — Морю нужен шторм… Время от времени. — Мне тоже. В голове клубится туман из чего-то дурманящего, и одновременно хочется внутривенной безмятежности и встряски в девять баллов. — Акааши… — Океан хочет утонуть, Котаро, захлебнуться хочет, но не может и сходит с ума. — Я с тобой схожу с ума тоже. — Океан мучается от жажды, представляешь? — Но ведь так много воды. — Она солёная и осточертела до воя. — Кейджи. — Должно быть, не знаешь уже, куда бы теперь сбежать от моего бреда. — Я хочу слушать тебя ночи напролёт. Сознание что-то совсем спутывается и даёт сбои, и Акааши вдруг вспоминает, что он воспитанный и послушный мальчик из строгой семьи, и с взволнованным видом достаёт из кармана телефон. — Мне надо позвонить маме, предупредить её, что я приду домой поздно. — Ты на Окинаве, Акааши, ты домой через океан пойдёшь? Кейджи зависает с телефоном в руке, смотрит недоверчиво и озадаченно, а затем даже подскакивает от понимания и выпаливает Бокуто в лицо: — Мне не надо идти домой пораньше, Котаро! — Ты такой хороший мальчик, Кейджи! — восхищается Бокуто и прижимает к себе, как будто не понимает, что это оголённое и натянутое — и так под высоковольтными прострелами, проскальзывающими в каждом сокращающемся сантиметре. — Я сижу на коленках самого крутого парня в Фукуродани, так что… — Акааши срывается на довольный смешок, — я плохой мальчик. Он валится вперёд и смеётся Бокуто в плечо, поднимается выше и утыкается носом в шею, понимает, что горячо-опасно-невозможно, резко поднимается и снова заглядывает в глаза: — Как у тебя дела? — Всё прекрасно, ведь у меня на коленках сидит самый красивый мальчик на свете. Акааши чувствует, как вспыхивает и без того горящее лицо, смущённо отсмеивается и отворачивается, взглядом ловит и возвращает на место уже куда-то поплывший от поворота головы соседний столик, и Котаро, пользуясь случаем, приподнимается и целует Кейджи в щёку, заставляя того изумлённо заморгать. — Ой, это зачем? — Не могу удержаться, когда ты очаровательный. — Мы такие дурные с тобой сейчас. — Да мы так-то всегда. — Завтра мне будет стыдно, а тебе с меня противно. — Даже вот не думай о таком. — Ну смотри у меня. В зале шумно, полно людей, огни пляшут по качающимся стенам, и всё как-то замыкается в единственной точке, окружающее перестаёт существовать за пределами одного кресла, а у Бокуто на коленях — пристанище в разгар апокалипсиса. Расшатанное и опьяневшее время подползает к часу отбоя, и Куроо приказывает всем закругляться: — Всё, придурошные, пора по домам, я вызываю такси. — Какое такси, алё? — останавливает его Кенма, перехватывает за руки и заставляет наклониться к себе, чтобы смотреть прямо в глаза. — Мы живём в этом здании. — Мы живём в караоке-баре? — Это не караоке-бар, это караоке-зал нашего отеля. — Нет, серьёзно, давай не будем заканчивать школу и откроем лучше караоке-бар? — В котором будешь петь только ты один? — Всё-то ты знаешь, кисёнок. Акааши фыркает в их сторону, слезает с Бокуто под его разочарованный вздох, встаёт на ноги, покачивается и привыкает к полу, который расходится волнами и ждёт, когда на него обрушится потолок. — Вы в номер идёте? — спрашивает он у прошмыгнувшего мимо Конохи. — Не с вами, — отвечает тот, отдавая ключи. — Да ну ерундой не страдайте. — Даже не сунемся к вам сегодня, — лыбится Коми, приваливаясь к Конохе. — Так что можете спокойно запираться. — Ну и хрен с вами, мы и ваши кровати сдвинем в одну большую и всю ночь будем по ней кататься, — заявляет поднявшийся с кресла Бокуто, и Коноха на его угрозу лишь машет рукой и зевает. Развалившиеся на диване Яку с Хайбой о чём-то увлечённо переговариваются, хихикают друг в друга и вообще смотрятся на удивление гармонично и уютно. — …Ну и, в общем, мне нравятся девочки с короткими волосами, — Яку запинается, с загадочным видом проводит рукой по бедру Хайбы и продолжает, — и мальчики с длинными ногами. А что насчёт тебя? — Как выяснилось, мне нравятся рыжие вредины, — вздыхает Лев, и Мориске довольно ржёт, откидывая голову на спинку дивана. — Кенма был прав, все сдурели, — комментирует Акааши, встревоженно переглядываясь с Бокуто. — Ага, давай и мы тоже. В холле куда прохладнее, а снаружи вообще беда — продрогший вечер стекает в горло и проходится по коже дурящим ознобом, чтобы срочно захотелось прижаться к кому-то горячему. Акааши выглядывает на улицу вместе с остальными лишь на пару минут, вдыхает напоследок и возвращается в отель, и их с Бокуто путь до номера — полоса препятствий под взаимное глупое хихиканье и возросшую до критического потребность соприкасаться. У входа в лестничное крыло Котаро останавливается у горшка с пальмой, без усилий поднимает и с хрюканьем протягивает Акааши: — Это тебе. — Спасибо, поставь на место. Оба смеются, потому что очень весело идти по отелю после отбоя, громыхать об стены, скользить по кафельному полу, цепляться за перила и спотыкаться об ступеньки. Акааши попутно осматривается по сторонам и ловит себя на мысли, что невольно подыскивает укромное место, куда теоретически можно было бы утащить Бокуто целоваться. Кошмар. Бокуто берётся открывать дверь номера, ковыряет ключом замок и хихикает, пока Акааши рядом с усталым вздохом приваливается к стене. — У тебя кучеряшки завились сильнее обычного, — замечает Бокуто, попутно мучая замочную скважину. — Это здорово, я думаю. — Как поросячьи хвостики. — Я сейчас умру. — Надо прилечь. Они наконец заваливаются в номер, непривычно тихий и тёмный после шумного и мигающего всполохами вечера, и Акааши с Бокуто даже не включают свет и падают на кровать, в миг лишённые последних сил. Акааши скромно устраивается на своей половине, но Бокуто хватает его в охапку и утягивает к себе, обнимает с умилительными звуками и приглушённым хихиканьем в шею, в какой-то момент лезет рукой под футболку, на что Акааши ойкает, и тогда Бокуто по-джентельменски убирает руку и обнимает уже поверх футболки. — Акаа-а-аши… — голос Котаро звучит у самого уха, щекочет и запускает поток мурашек, и воображаемые полицейские уже вовсю готовы вломиться в номер и остановить безобразие, но вместо этого задерживаются у дверей и отвлекаются пощипать друг друга за ляжки. — Кейджи-и-и, ну нельзя, нельзя быть таким… ух! Чёрт, как ты так делаешь? — Глупости, — слабым голосом отзывается Кейджи, слишком разморённый, чтобы открыть глаза, и слишком расслабленный, чтобы выбираться из объятий. — Ты меня идеализируешь, причём весьма напрасно. — Вот вообще ни хрена подобного. — А вот и хрена. — Ты думаешь, что я смотрю на тебя через клизму какую-то там, но это не так. — Как-как ты на меня смотришь? — Блин… Через призму, — Бокуто приподнимается и переворачивает хохочущего Акааши на спину. — Ну не смейся. Акааши смеётся и не думает прекращать, и Бокуто нависает сверху и наклоняется прямо к его лицу, но развеселившийся хитрец поворачивает голову вбок и жмурится, чувствует щекой губы и смеётся, чувствует ещё один поцелуй и снова смеётся, чувствует ещё несколько и на каждый отзывается хихиканьем, чувствует губы уже на своей шее и сбивается на вдохе, впивается пальцами в спину, опять на каком-то хулиганистом рефлексе забрасывает на Бокуто ногу и тут же убирает, но Бокуто её ловит и возвращает, успокаивая: — Да закидывай на меня ногу, как обычно. — Что значит “как обычно”? — Ну ты всегда во сне закидываешь. — Не закидываю я. — Да я серьёзно. — Да как так. Акааши затихает, шокированный собственными выходками и обдумывающий своё поведение, и Бокуто выжидающе молчит, задумчиво ведёт пальцем от скулы до ключицы и пытается привести его в чувство: — Эй, я же не против совершенно. — Но это же неприлично. — Да это вообще незаконно, скажу я тебе. Бокуто резко становится серьёзным, и Акааши понимает, что дохохотался, потому что Бокуто, судя по всему, вот-вот на что-то решится, и мурашки устраивают забеги, как им вздумается, и разбавленный тянущимся из окна лунным отблеском полумрак уговаривает не медлить, и хочется отбросить всё усложняющие мысли и поддаться, как делают другие, безрассудные и решительные, но Акааши же всегда настороже, всегда удерживаемый сомнениями и оглядывающийся по сторонам в ожидании подвоха. Бокуто замирает в каком-то несчастном миллиметре от его губ, и Акааши закрывает глаза и вдруг слышит над собой изумлённый шёпот: — Блинчиками пахнет. Акааши удивлённо распахивает глаза. — А? — Клянусь. Оба садятся на кровати и настороженно принюхиваются. — С балкона пахнет, — подозрительно прищуривается Бокуто, слезает с кровати и жестом зовёт Акааши с собой. — Ну-ка пошли разберёмся. Они выходят в коридор и сразу останавливаются у соседнего номера. Бокуто вежливо стучится и тут же сам дёргает ручку, открывая оказавшуюся незапертой дверь, и их с Акааши взорам предстают сидящие на полу Куроо с Кенмой, склонившиеся над переносной электрической плиткой. Тетсуро так и замирает с маленькой сковородкой в руке и испуганно смотрит на раскрывшуюся дверь. Бокуто решается первым нарушить неловкое молчание. — Охренеть, Куроо, ты пьяный жаришь блины среди ночи, ты больной? — Иди ещё всему отелю расскажи, бестолочь, а ну закрой дверь! — шипит на него Куроо, размахивая кухонной лопаткой. Бокуто послушно защёлкивает дверь, и они с Акааши подходят ближе и оглядывают уже вырисовавшуюся горку блинчиков в тарелке, которую на всякий случай от них отодвигает жующий Кенма. — Какого вы сюда припёрлись? — окидывает недовольным взглядом Куроо. — Идите по своим делам. — А у вас тут что за дела? — спрашивает Акааши, невольно заглядываясь на то, как ловко Куроо поддевает лопаткой и переворачивает блинчик. — Мы с Кенмой остались одни, чем ещё нам заниматься? Акааши в очередной раз пытается вспомнить, когда успел подписать контракт на съёмки в абсурдном ситкоме, решает, что подобным можно считать его заявление на вступление в волейбольный клуб, вздыхает и трёт сонные глаза. — Где именинник с хахалем? — спрашивает Бокуто, махая рукой в сторону двух пустых кроватей. — Да сосаться побежали по-любому, — усмехается Куроо, готовясь переворачивать очередной блин. — Не могу, слово такое прикольное. Кенма, ща я допеку, и пошли тоже сосаться. — За блином следи, — усталым тоном просит Кенма. — Всё под контролем, — улыбается Тетсуро и роняет блин на плитку. — Да твою мать. Он отковыривает уже начавший привариваться блин и протягивает Бокуто печально выглядящие ошмётки теста. — Спасибо, — кривится Бокуто и не принимает угощение. Кенма закатывает глаза, берёт с тарелки два готовых блинчика, сворачивает их и раздаёт Акааши с Бокуто. — А теперь уходите и никому не говорите о том, что вы здесь видели, — угрожает он. Акааши молча кивает и пятится к дверям, по пути жуя. — Спокойной ночи, моя Шакира, — прощается с Бокуто Куроо, помахивая ему сковородой. — Сладких снов, Бейонсе, — подмигивает Бокуто и выходит с Акааши за дверь. Когда они возвращаются к себе в номер, Бокуто уже успевает доесть свой блин, а Акааши свой блин по-прежнему держит в руке и зачем-то с ним ложится в кровать. Бокуто со своими объятиями оказывается рядом моментально, обволакивает полностью и не оставляет путей для отступления, да Кейджи и не собирается, господи. Сон затягивает одновременно обоих, Акааши уверен, что Бокуто тоже уже почти отключился, но вдруг вздрагивает от укуса в шею, и будто больно, будто током ударило, будто властно и нежно, — Акааши точно не знает, не может подобрать слов, потому что их просто нет, потому что для описания Бокуто нужно придумывать отдельный язык. — Котаро… — Чш-ш-ш. Акааши закрывает глаза, пока Бокуто что-то вытворяет с его шеей, зализывает оставленный собой укус и втягивает кожу, и не получается дышать ровно, не получается шевельнуться или произнести хотя бы слово, и веки будто кто-то заботливо прикрыл и держит опущенными, и Акааши даже не помнит, где там чёртово море, куда несколько часов назад закатилось солнце и где рассыпаются созвездия, и реальность сузилась до одной неосвещённой комнаты, утрачивая смысл всего остального. Смысл вернётся к утру, а пока любые мысли разбиваются о застывшие объятия и о оглаживающий горячие виски сон.

Out where the lightning strikes the sea I can feel his approach like a fire in my blood

Солнце бесцеремонно бьёт по глазам, потому что кто-то не удосужился закрыть на ночь шторы, и Акааши с шипением, с гудящей головой и с зажатым в руке блином выползает из-под Бокуто, тут же отвернувшегося от солнечных лучей в подушку, и поднимается с кровати. В ванной Кейджи кривится от бардака, в который превратились его волосы, опускает взгляд и холодеет. — Ма-а-ать моя… — шокировано тянет Кейджи, разглядывая впечатляющий след на шее, — не видит этого, и слава богу. Засос прям смачный, с душой, под ним только подписи не хватает “Искренне Ваш, Бокуто Котаро”. В голове сразу всплывает хоровод разноцветных огней на кружащихся стенах под отголоски музыки, фантомами ощущаются прикосновения, которых за один вечер случилось столько, сколько не случалось с Акааши за всю жизнь. На балконе ещё ощущается рассветная прохлада, понемногу ускользающая с каждым новым прорывающимся солнечным лучом, и нашёптывающая безмятежность обнимает и остужает мысли, пока сбоку не раздаётся хруст. — Доброе утро бессовестным. Акааши поворачивает голову — на соседнем балконе ему приветственно машет Куроо, вгрызаясь в яблоко. — Чего прячешь там? — спрашивает он, указывая на шею Акааши, которую тот на всякий случай прикрыл рукой. — Комар укусил. — М-м-м, — Куроо с задумчивым видом отводит взгляд к морю и продолжает жевать. — Комары совсем обнаглели в последнее время, скажи? — Очень. — Откормились, скоты, так ещё и в кровать лезут обниматься. Акааши чувствует, что ещё слишком сонный, чтобы возмущаться и что-то опровергать, да и не тянет как-то. — Эти двое так и не вернулись? — меняет он тему. — Не-а, — качает головой Куроо и указывает на сушащиеся шорты Льва, на которые тот днём ранее капнул соком. — Шорты, главное, тут, а пацана в них нет. Подозрительно, конечно, но вряд ли есть повод для беспокойств, да и после отбоя никто бы не покинул территорию отеля, но всё равно от осознания, что Яку и Лев пропали вместе, становится как-то не по себе. Куроо предпочитает зря не беспокоиться, и вообще он проснулся ради сплетен, поэтому спрашивает с хитрой улыбочкой: — Ну, так и чего же ты не прижался к Бокуто и с ним в обнимку не кинулся в омут с головой? — А должен был? — Я думал, что к этому у вас всё идёт. И не только я, если уж говорить честно. Акааши хмурится, не зная, сворачивать ли с темы или же наоборот переходить на откровения. Чёрт его знает, чего там ждали остальные: какого-то особого шоу, феерического компромата или стонов на весь отель. Акааши с Бокуто было просто чертовски хорошо, и не думалось о лишнем, и так было плевать на остальных, и у Кейджи от одних только объятий уже разрывает голову концом света, и никого это не должно касаться. Но Куроо хочет знать больше. — Вы с ним целовались? — Нет. — А это как случилось? — Тетсуро снова спрашивает про след на шее. — Мы уснули, Куроо. — А присосался он к тебе когда? — Перед тем, как уснуть. — Вы такие милые. — Благодарю. — Но вы с ним начали встречаться? — Нет. — Почему? Ну вот что ты пристал, Куроо Тетсуро? В омут с головой здорово нырять в дорамах или в романтических комедиях, а у Акааши нет даже под рукой спасительного сценария, да и в голову Бокуто всё ещё не получается залезть, и порой этим шагом в “нечто большее” можно разрушить то, что уже и так есть. — Я боюсь испортить наше с ним общение, — Акааши всё-таки решается на откровения. — Чем его испортить? — повышает голос Куроо и мельком оглядывается на комнату убедиться, что не разбудил Кенму. — Правом на неограниченное пользование ляжками Бокуто? Возможностью держаться за ручки по пути домой и сосаться под фонарём на прощание? — Ты достал с этим словом. — Слушай, я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, — Куроо из хитро подмигивающего сплетника перевоплощается в психолога и мудреца. — Боишься нового уровня, боишься пересечь границу и этим всё испортить, но поверь мне — тебе нечего бояться, так что нахрен всё, пересекай и даже не думай сомневаться, и уж будто ты не знаешь, как Бокуто к тебе относится. — А как он ко мне относится? — Акааши Кейджи, ты же вроде умный мальчик, так чего ж ты под дурачка косишь? Акааши удивлённо дёргает бровью, и Куроо вздыхает. — Он от тебя настолько без ума, что я порой боюсь, что его разорвёт. Акааши опускает взгляд и молча отковыривает краску от балконной перекладины, надеясь не сигануть вниз от развернувшихся внутри переживаний. Из номера Куроо доносится стук двери, и на балкон выходит помятый и заспанный Яку. — Утреца, ты где был? — радуется ему Куроо. — Спал в холле на первом этаже на диване, — хрипло отвечает Яку, лениво моргая. — Нормально, а Лев? — Со мной. — Ого, ребята, вы такой рок-н-ролл. — У меня так болит спина, мне походу вчера исполнилось восемьдесят. Из их номера слышится какая-то возня, и Акааши понимает, что это вернувшийся Лев укладывается досыпать оставшееся время до завтрака. — Мы по номерам когда расходились, вас в холле не было, — вспоминает Тетсуро и снова загорается хитростью. — Где вы шлялись до этого? — Какая разница? — Яку даже не пытается оправдываться. — Сосались? — подсказывает Куроо и лыбится. — Я тебя умоляю, ты что, младшеклассник? — Точно сосались. Какой мерзкий у нас отель. Яку протяжно зевает и тоже уходит спать, и в это время просыпается Бокуто, и Акааши уже собирается уходить, как Куроо бросает ему вслед: — Ты мне как сын, Акааши, не забывай об этом. — Какой кошмар. Акааши откидывает штору и возвращается в номер, и потягивающийся на кровати Бокуто при виде него тут же вздрагивает. — Я… — Котаро растерянно чешет затылок и неловко улыбается. — Я должен извиняться за вчерашнее? Акааши понятия не имеет. Всё-таки ужасно не хватает готового сценария с прописанными репликами, и Куроо-мать уже ушёл в свой номер и тоже сейчас никак не выручит. — Извиняются вроде, когда жалеют о случившемся, нет? — Хм, ну тогда я не извиняюсь, — Бокуто улыбается широко и беззаботно, будто ничем себя не накручивает, в отличие от некоторых, и к чертям эти готовые реплики, когда кружащая голову непредсказуемость куда желаннее. Мы такие с тобой тормознутые, Котаро, вся Окинава с нас смеётся. — Я тогда не буду извиняться тоже. Море обрывает цепи якорям и больше за себя не отвечает. — Кенма, пошли купаться голышом. Кенма поднимает на Куроо скучающий взгляд, и восторга в нём от предложенной затеи не наблюдается. — Нет, — отвечает он и снова опускает глаза в приставку. — Да ну давай, будет интересно. — Я не сомневаюсь, но всё же откажусь. — Тогда плавать голым буду только я, а ты постережёшь мои вещи. Кенма фыркает и удобнее устраивается на кровати, случайно задевает локтем лежащего сбоку Акааши и коротко извиняется. Потревоженный Акааши нехотя открывает глаза, разглядывает мелкую крапинку на потолке под неторопливые размышления о том, как всё-таки уютно валяться в нэкомовском номере. — На пляж не пускают после ужина, — лениво тянет он и срывается на зевок. — Зато сейчас там как раз нет людей, — Куроо в очередном приступе самолюбования шастает по номеру в одних шортах и время от времени останавливается покрутиться перед зеркалом. — Что за необходимость сверкнуть на море голой задницей? — Ты не понимаешь. — Никто не понимает. Бокуто сидит на кровати Куроо, подозрительно молчаливый, задумчиво поедает чипсы и даже не пытается влезть в разговор. — Опять таинственное исчезновение парочки? — спрашивает Куроо, намекая на уже привычно пустующие кровати Яку и Хайбы. — Серьёзно, неужели нельзя просто по-человечески уйти на свиданку? — Лев куда-то делся, через пять минут подскочил Яку и пошёл его искать, — объясняет Кенма, не переставая клацать по кнопкам. — Оскар обоим за актёрскую игру. — У меня такое чувство, что эта поездка была организована лишь для того, чтобы свести этих двоих, — усмехается Акааши, поправляя под собой подушку. — Не только их, — таинственно улыбается Куроо. Акааши отворачивается и делает вид, что не замечает ни их с Кенмой хитрое переглядывание, ни повисшую в комнате загадочную тишину, прерываемую лишь хрустом чипсов. — В любом случае, нечего в номере тухнуть, — Куроо приваливается к шкафу и деловито скрещивает руки. — До отбоя тем более ещё полно времени, можно и в город выбраться. Теперь подозрительные переглядки у него происходят с Бокуто, и Акааши притворяется, что не видит и этот обмен тайными знаками. Затем Бокуто встаёт и подходит к нему, берёт за руку и слегка тянет, прося подняться. — Пошли. — Куда? Тоже голыми купаться? — Нет, — Котаро смущённо отводит взгляд (серьёзно?) и усмехается. — Ну мы по настроению решим. Акааши поднимается с кровати в дурящем предчувствии и думает, что кое-кому тоже не мешало бы научиться уходить на свидания без выкрутасов, загадок и многозначительных молчанок. — Как мы тут оказались? — Без понятия. Акааши осматривается — толпа со всех сторон, пёстрый шумный поток без начала и конца, и ни малейшего намёка на уединённые места. — Мы же шли прогуляться, зачем нас занесло опять на рынок? — Бокуто негодует и вертится, невольно преграждая путь какой-то недовольной бабке. — Заболтались, видимо. И надо же было умудриться — так увлечённо беседовать и ни разу не коснуться темы, на которую говорить хочется обоим, но никто не начинает. И вообще это так странно, и вроде нет неловкости в общении, но всё равно есть предчувствие важного разговора, старательно откладываемого на потом, и Акааши как-то представлял, как ведёт кого-то на свидание, и представлялось смутно и нелепо, а сейчас его самого ведут, но вдруг это и не свидание вовсе, и Акааши опять выдумывает, а Куроо просто наговорил ерунды, и как-то трудно теперь верить в здравомыслие человека, который притащил в отель плиту из дома, чтобы напиваться и по ночам тайно печь блины. — Надо выбираться, пока мы опять не накупили посуды и горшков, — Акааши разворачивает Бокуто и вглядывается вперёд, примерно прикидывая маршрут. Они с Бокуто в потоке людей обычно оказываются выше всех, поэтому толпа не обступает и не душит, но задерживает и раздражает, такая медленная и такая сейчас лишняя. Ты заговоришь первый, или же всё-таки придётся мне? Акааши замечает их ещё издалека: шумная и явно подвыпившая компания высоких парней, они идут напролом и задевают людей вокруг, не извиняются и режут слух отвратительным смехом. Акааши не успевает увернуться, и один из парней пихает его плечом — нарочно, даже сомнений нет, но Акааши не реагирует, чтобы не ввязываться в перепалку. — Эй! — Бокуто окрикивает уже удаляющуюся компанию. Акааши настороженно останавливается. — Проблемы? — один из компашки выходит вперёд и встаёт перед Бокуто. — Ну походу у тебя — да, — Бокуто тоже делает шаг, нахально и решительно. На них с Акааши угрожающе напирают, и в подобное они ещё не вляпывались, и надо бы развернуться и поспешить прочь, пока не поздно, но чёрта с два Бокуто отступит, с его-то бесстрашием и самолюбием. — На драку с местными нарываетесь? — Нарвались тут только вы, — у Бокуто во взгляде мелькает что-то незнакомое, что-то бешеное и дикое, отличающееся от вспыхивающего во время матча азарта и куда более опасное. Акааши в последний момент пытается его остановить: — Бо… Но Бокуто уже замахивается, прошибает одним резким движением, наносит удар сначала одному, потом другому, а от третьего получает сам, и тогда что-то щёлкает уже внутри Акааши, и он тоже включается в драку, ударяет до звона в костяшках, будто что-то дикое-неизвестное передалось ему от Бокуто и закипает теперь уже в его собственных венах. — Чёрт! — Бокуто перехватывает руку Акааши, чтобы не лез, загораживает его собой, и у Акааши наконец откатывает от головы, по вискам бьёт тревожным осознанием, что надо прекращать, поэтому он пользуется секундной заминкой нападающих, оттаскивает Бокуто от них подальше, хватает за руку и тянет за собой, пускаясь в бег. Толпа мелькает перед глазами смазанными пятнами незнакомых лиц, рассыпается и остаётся позади, шумный переулок сменяется пустынной аллеей, обрывается и летит вниз потрескавшейся каменной лестницей, шелестом проносятся задетые кусты и смятая под подошвами трава, пока в лицо не ударяет угасающее небо над чернеющей кромкой моря. — Акааши! — Бокуто тормозит у самой воды и пропахивает коленями влажный песок. — Ты какого чёрта драться полез? — А ты?! — на рваном выдохе выкрикивает Кейджи, падая рядом с Бокуто. — И с хрена ли ты меня загораживать начал? — Потому что я переживаю за тебя! — А ты совсем уже сдурел, капитан, мать твою, национальной сборной, драки посреди людного места устраивать? Из клуба вылететь захотел? — Ты вице-капитан и тоже полез! — А ты думал, я просто в сторонке стоять буду? Либо мы дерёмся вместе, либо не дерёмся вообще и сваливаем! — Да ты хоть дрался до этого? — Представь себе! Котаро замирает, даже дышать перестаёт, и Акааши с тяжёлым вдохом уточняет: — Приходилось, знаешь ли. Небо нависает обугленными тучами, подсвеченными ещё тянущимися со дна горизонта лучами, и море набирает побольше воздуха, чтобы протяжно взвыть. — Что ты так на меня смотришь? — недоумевает Акааши при виде всё того же сочувственно-тревожного взгляда. — Всякое было. — Из-за чего? — растерянно спрашивает Бокуто, подползая ближе. — А то ты не знаешь, — фыркает Кейджи, обнимая себя за колени. — Я же говорю напрямую всё, что думаю, я даже тебя порой этим раздражаю. — Ты никогда меня не раздражаешь. — Я нарывался и заслуженно получал, я дерзкий паршивец. — Прекрати. — Только ты меня и терпишь. — Ну конечно, кто кого ещё терпит. Волны прорезаются за краем и расползаются к берегам, и Акааши при взгляде на Бокуто не может не улыбаться, и с ним хоть прямиком на национальные, хоть сквозь толпу без остановки и не расцепляя рук, хоть по волнам до горизонта — такая ерунда. — Ну у тебя бешеный темперамент, конечно, — усмехается Кейджи, и море тем временем лихорадит, оно ближе к ночи точно сойдёт с ума. — Кто бы говорил, — Бокуто хмурится, зачерпывает горстку песка и процеживает сквозь пальцы. — Но так нельзя, Акааши, нельзя нам обоим из себя выходить. Надо, чтобы ты меня сдерживал, иначе точно дел наворотим. — Не хочу тебя сдерживать, — Кейджи прикрывает глаза, и волны ускоряются, всхлипывают и разбиваются. — И сам сдерживаться не хочу. Котаро совсем рядом, стоит только голову повернуть — сразу близко и опасно, и Кейджи тянет руку, пальцами осторожно касается пострадавшей в драке щеки, оглаживает невесомо и успокаивающе, старается не смотреть в глаза и опускает взгляд на губы — зря. — Синяк будет, — океан делает вдох, — Ну и пусть, — срывается на кашель, — Грустно, — захлёбывается солёной пеной — Плевать вообще, — и тонет. Ни одна мысль не успевает проскользнуть в момент, за который Бокуто стирает осточертевшие разделяющие сантиметры, и губы уже на губах, и руки обхватывают и опускают на песок, и дальше — прибой под кожей, водная рябь под веками, и пульс наверняка уносится за сотню и дальше, и на каждом закате солнце тонет в море, задыхается и гибнет, и ему это нравится-нравится-нравится. У самого горизонта в море стреляет молния, и от пронёсшейся вспышки Акааши открывает глаза, сквозь пелену наблюдает, как далеко от берега зарождается гроза, но Бокуто отвлекает поцелуями в шею и руками под одеждой, не останавливается и больше не ждёт, как и море, которое оглушает и подбирается всё ближе, и волна поддевает, раскалывается в истерике и окатывает брызгами, и следующая грозится унести обоих в самое сердце шторма. — Погоди, нас сейчас смоет, — выдыхает Кейджи, прерывая поцелуй, вцепляется в спину и комкает на ней намокшую футболку. — Ну и пусть, — севшим голосом отзывается Котаро, опускаясь к ключицам. Но очередной гребень уже несётся навстречу, и Бокуто нехотя отрывается от Акааши, и оба отползают назад, и волна не успевает догнать, ударяется о берег и растекается с разочарованным шипением. Котаро победно смеётся, а у Кейджи дыхание сбивается сильнее, чем после бега, он еле выговаривает между вздохами: — Насчёт того, что между нами… — У тебя какие-то вопросы остались? — … Нет. Они сидят на песке, подогнув ноги и прижимаясь друг другу плечами, потому что соприкасаться здорово, потому что по отдельности больше не хочется. Так банально хорошо, время исчисляется нарастающими волнами, и молнии вспарывают небо и тонут в воде, гроза может скоро добраться до берега, но так надоело убегать. — Ни хрена себе, вы что, топились? Оба лениво оборачиваются и видят неспешно бредущих к ним Яку и Льва. — Можно и так сказать, — усмехается Бокуто, таинственно улыбается и откидывает назад намокшие волной волосы. — А с лицом что? — хмурится Яку, подойдя ближе. — Упал. — На кулак чей-то? — Отстань, я на песке мокром поскользнулся. — Балбесище. — А вы такое шоу пропустили, — встревает Лев, весело хрюкнув. — Куроо-сан бегал по берегу голый. — О боже, серьёзно? — не верит Бокуто. — Серьёзно, прости господи, — вздыхает Яку, устало прикрывая рукой глаза. — Я не для этого сюда приехал, знаете ли. — Он что, проспорил кому-то? — спрашивает Акааши. — Мозг он свой проспорил, походу. Они ж с Кенмой втихаря попёрлись на пляж после ужина. — О, они собирались плавать голышом! — хлопает в ладоши Бокуто. — Ну то есть Куроо собирался, а Кенма должен был караулить на берегу. — Ну вот только пришли смотрящие и прогнали их, точнее Кенму, потому что Куроо в этот момент прятался голый за камнем, а Кенма послушно ушёл в отель, причём с манатками Куроо. — Я обожаю Кенму, — восхищается Акааши. — А когда он снова смог сбежать и вернуться на пляж, Куроо там уже не было. — Он утонул? — хватается за голову Бокуто. — Хер там — переплыл прятаться на соседний пляж, так что Кенме пришлось перелезать через ограду, чтобы попасть к нему. — И всё закончилось хорошо? — Судя по хохоту, который доносился с того пляжа, у них всё отлично. — И вы просто стояли и за всем этим наблюдали? — уточняет Акааши. — Нет конечно, — обижается Лев, — мы прятались. Лев такой дурашливо-довольный в последнее время, он так-то всегда такой, но всё-таки что-то особенное с ним точно творится. То ли тогда сильно головой об самолёт стукнулся, то ли действительно поплыл от чувств к своему обожаемому либеро. — За нами вы тоже подглядывали? — с подозрением щурит глаза Акааши. — Да не подглядывали мы за ними, — оправдывается Яку, скрещивая руки и боком приваливаясь ко Льву. — Мы просто проходили мимо, увидели маразм и решили досмотреть, чем закончится. А что насчёт вас, то мы даже не знали, что вы тут копошились. — А почему на тебе бусы? — интересуется Бокуто, кивнув на украшение из ракушек на шее Яку. — А это моя личная жизнь. — Это я ему купил, — хвастается Лев. — А ты рот свой закрой, — затыкает его Мориске. Хайба улыбается, наклоняется и приобнимает Яку одной рукой, и тот перестаёт хмуриться и ухмыляется — такой дурак тоже, а ещё ехать не хотел. — Мы пойдём тогда, а вы не тоните и не раздевайтесь, ладно? — Посмотрим, — туманно отвечает Бокуто и ложится спиной на песок. — Валите в отель вообще, гроза же скоро начнётся. — А нам нравится. — Вы же мокрые оба, совсем уже мозги себе застудили и не соображаете? Акааши, ну хоть ты скажи ему. — Не-а, я тоже придурошный, — беззаботно отвечает Кейджи и ложится рядом с Бокуто. Яку смотрит на них сверху вниз, что для него редкий случай, и крутит пальцем у виска. — До отбоя чтобы вернулись, сумасшедшие, — наставляет он напоследок, берёт Льва под локоть и уводит прочь. — Вернёмся сумасшедшими, обещаем, — бросает им вдогонку Бокуто. Яку и Лев уходят, и снова возвращается ощущение, что в мире ничего больше нет кроме грохочущего у ног моря и соприкасающихся рук, пальцами утопающих в песке. — Куроо сказал, что я тупой, — делится Бокуто. — Почему? — Ну потому что долго признавался тебе, что у меня к тебе охренеть какие сильные чувства. — Мне Куроо тоже сказал, что я тупой. Можем считать, что он нас так благословил. — Прекрасно. Действительно прекрасно, и кто бы мог подумать, что можно спастись под расколотым небом. — Так не хочется вставать, — жалуется Котаро, заглушаемый прерывистыми раскатами грома. — Но надо. — Полежим ещё немного и пойдём. — А если опять волна накроет? Как много понадобилось времени, чтобы внутренний шторм наконец-то отыскал своё место. Акааши усмехается и перекатывается набок. — Накроет, ещё как, — обещает он, тянется навстречу и закрывает глаза. Океан выбрасывается на берег, задыхается и чувствует себя живым.