Тлеющие сердца

18 мая 845 года. Поместье одной из высших благородных семей. Оно было, подражая своим владельцам, холодно и высокомерно, бездушно и горделиво, но это была только внешняя личина — маска, существующая на самом деле для сокрытия того, что с утра творилось в мраморных, отдающих эхом стенах. Время от времени то на одной, то на другой веранде мельком пробегали слуги в серебряных сюртуках; садовники, ворочась в саду в это душное утро, поднимали свои короткополые кепки и сквозь выжигающие противные лучи яркого солнца всматривались в огромные, как витрины столичных магазинов, окна. Переговариваясь между собой, они гадали, по какому случаю в столько размеренном ритме жизни имения достопочтенной семьи Крауз имело место быть такое событие, ради которого хозяева заставили весь служебный персонал без устали хлопотать ни свет ни заря. Прачки и горничные, молодые — ещё девочки- с убранными назад волосами, свежими юными личиками и в кружевных фартуках на серых до колена платьях, и женщины в возрасте с сухим и суровым видом, но уже в чёрной форме. Все они, скопившись шумною толпою в прачечной, также обсуждали предстоящее событие. В основном, этим занимались взрослые, тогда как дети, стоя на табуретах, положив аккуратные головки на руки с закатанными рукавами, подглядвали за ними в форточки и старательно внимали новоуслышанному. -Как хорошо, что сегодня такая чудная погода — авось, все хорошо пройдет. -Но куда делась маленькая мадемуазель? Ей пора бы уже быть готовой. Это как-никак первый выход в свет, она так всю семью подводит. Важные люди вскоре прибудут, а она как нарочно — фьють, и с глаз долой. Чем вообще занимается Лаура? -Балда! Она же сейчас готовит госпожу в опочивальне, ты не слышала? -Кто-нибудь знает, представители каких семей приедут? -Герцог Лейхтенбергский, мадам Мирбах с кузиной, граф младший Медичи. Мне мажордом сказал. -Вульф говорил, они надолго? -Он не знает. Никто не знает, даже господа. Как посчитают достаточным, так и уйдут. Не понимаю я, чем мы хуже Востока, Запада и Юга. Такие почести, и ещё неизвестно, чем закончится. -Ну так ведь из всех высших семей Краузы последние. Представление свету было бы раньше, но мешала разница в возрасте. 7 лет — серьёзные цифры, кто бы что бы ни говорил. А по закону всех надо показывать. Понятное дело, присматриваться будут к госпоже, но правила есть правила. По каменной лестнице вниз второпях сбежала одна из горничных. Перепуганные девочки в коридоре моментально спрыгнули с табуреток и бросились в рассыпную босыми ногами по деревянном полу кто куда. -Чего вы тут стоите? Меньше часа, как гости будут, а у нас не сделаны последние приготовление. Живо за работу! Марта, — обратилась она к девчушке с русыми волосами -поди к Фёдору, скажи, чтобы в парадную залу отнесли лёгкие закуски, а в гостиную все остальное и позже, пусть ждёт меня. Смотри, не перепутал. Поди, поди, да быстрее. -светловолосая махнула кудрявой головой и убежала прочь. Тем временем на втором этаже на удивление было тихо. На ковры ручной работы лился с улицы жёлтый свет, в воздухе зависли облака еле заметных пылинок. Топ-топ-топ — послышалось около лестницы. Топ-топ и чьи-то лёгкие шаги замедлились и затихли. Маленькая Ирен поправила себя, надела на золотистую макушку жемчужный ободок, который, обнимая прелестные волосы, превращался в крупную алмазную капельку на лбу. Новое платье, вышитое на заказ к особому случаю, было на ней: сшитое из воздушного льна бледно-салатового цвета до середины икры, украшеное шелковой лентой вокруг талии, оно открывало острые плечики с тонкой шеей, создавало образ лёгкости, детской озорливости, нежности, будто бы можно в нем собраться на пикник или побродить по лесу. Однако оно было выбрано таковым совершенно не случайно, так как всем было ясно, на кого будет обращено пристальное внимание зала и ради кого буду гореть свечи сегодня. И это её старшая сестра Мерседес. Младшая Крауз подошла к тяжёлой лакированной двери из тёмного дуба, рядом с которой вдоль стен всего коридора была размещена коллекция холодного оружия Альберта Крауза. Раньше здесь была комната его сына. Неуверенно коснулась гладкой поверхности кончиками пальцев, что затем плавно переместились на позолоченную ручку. -Входи, Ирен, я давно тебя жду — раздался размеренный, снисходительный и мелодичный голос по ту сторону. Открыв дверь на небольшую щелочку, девочка мигом ловко проскользнула внутрь. Перед ней раскинулась озаренная солнцем комната, которая сначала бросилась в глаза сплошным белым пятном. Цветовая гамма не была насыщенной, она больше отличалась темнотой, хотя чёрного здесь в помине не было. После капитального ремонта в ней обстановку кардинально изменили, и, помимо вышеупомянутого нововведения, было принято решение сделать все из дерева, начиная от полов и заканчивая туалетным столиком. Комната была просторна, лаконична, без изъяна даже для внимательно глаза. Но что в ней более остального поражало, так это отсутствие уюта и комфорта. Мерседес стояла спиной к Ирен, у французского окна, которое было наполовину прикрыто увесистыми коричневыми шторами с золотым узором. Слева от неё ожидала слово госпожи Лаура, что в руках держала старую книгу с нотами, а также шкатулку с невидимками. На туалетном столике перед овальным зеркалом расположились предметы ухода и декоративной косметики. Девочка разбежались и радостно навалилась на сестру, сжимая её бледно-голубое платье в тисках. Вздохнула расслаблено, приложила голову на плечо. -Ты скоро, сестра? Я уже успела оббежать весь дом, даже садовникам помочь, а тебя все нет и нет. Я страшно соскучилась. -тихо пролепетала она с закрытыми глазами Мерседес просияла чуть видной улыбкой, одни только края тонкой полоски бледных губ приподнялись вверх. Она невесомо провела ладонью по переливающимся на свету прядям. -Да, я почти готова. Можешь не беспокоится. Прошу, на берись ещё немного терпения, и мы пойдём. А пока сходи к Вульфу — он отведет тебя к Серито. — от последних слов девочка подскочила с места и заискрилась от радости, как новогодняя елка. -Но чтобы через десять минут я тебя видела в холле с родителями. -Ага! -ответила она, и бабочкой упорхнула в дверном проеме — лишь лента пояса виделась вдали. И долго было слышно, как бежевые шнурованные туфельки на изогнутом каблучке стучали по ковру и паркету. Лаура немедленно закрыла за младшей наследницей дверь. Лицо Мерседес омрачилось, с него слетела улыбка, которую сменила вязкая задумчивость. -Госпожа, вы снова не отдыхали ночью. Это шестой случай бессонницы за последнюю неделю. -Сегодня слишком важный день, я не могу пропустить его или сделать что-то неправильно. На последнем балу я изрядно подпортила настроение Медичи, а теперь, боюсь, как бы не стало хуже. -Вы были не виноваты тогда. -Что поделать! Он специально искал повода для конфликта, а вино я пролила чисто случайно. Я изнервничалась, глаза застелила поволока, и в такие моменты мои руки имеют свойство дрожать. Как я потом могла объясниться, когда была так рада его страдания? И меня хотели свести с этим ядовитым полозом! Maman et papa были ужасно недовольны. Если позволю допустить похожее ныне, больших хлопот не избежать. Лаура, подай мне заколки. -Может нанести больше пудры? -Нет, будет слишком видно. Главное, обращение… Подожди, с какой ноты начинается моя партия? — на секунду испугалась она — Ах точно, си второй октавы. Итак, обращение -девушка сконцентрировалась, замерла и вобрала как можно больше кислорода в грудь. Потом изящно, нарочито медленно развела руки в стороны -Добро пожаловать, господа. Мы польщёны тем, что вы изволили почтить нас своим присутствием. Надеюсь, времяпровождение в нашем имении в течении текущего дня оставит в вашей памяти единственно приятные впечатления… Я… -тут звук её льющегося голоса ослаб. Она хотела улыбнуться — так, как её учили, как она сама репетировала перед зеркалом ночью, однако получилась вымученная ухмылка, натянутая и искусственная до кривой фальши. Девушка подобрала руки, выровняла спину и подняла голову. -Не беспокойтесь, госпожа, волнение случается со всеми. Мерседес обратила потухший взгляд на улицу: там, на лужайке, резвилась с Серито Ирен. Она то осторожно подходила к нему, с нежностью поглаживая длинную гриву, то отпрыгивала, как кузнечик назад, и Серито, вздымаясь, задорно подражал ей. Где-то в далеке рисовалась фигура Вульфа, который вот-вот ожидал появления карет на горизонте, в конце сада, раскинувшегося на равнине на сотню метров вперед. «Если я только могла позволить себе это. Сколько лет прошло… Скажи мне лет десять назад, что я буду принимать гостей в таком статусе и смотреть будто бы на саму себя. Так странно» Погрузившись в себя, она как завороженная подошла к стеклу и положила на него небольшие ладони. -Bonne, не навевает ли тебе воспоминания? Гувернантка мягко кивнула головой, после чего бесшумно подошла к девушке. -Без сомнения, госпожа. Ваш брат стоял здесь, покуда вы имели мысль гулять на улице. На том же месте, что мадемуазель Ирен. По вашему мнению, отсюда можно было все в округе поместья, да присматривать за молодым господином. -Присматривать? -ядовито хмыкнула Мерседес, про себя выделяя отличный сарказм во всей красоте последней фразы. -Какая я была раньше глупой. Ведь именно он всегда это делал для нас. И делает до сих пор. Смотрит на нас оттуда сверху и улыбается — О, я уверена, он улыбается и сейчас! -Госпожа, он всегда вами гордился. Вы любовно носите в своём сердце его идеалы и свято бережёте их. Это достойно восхищения. Я говорю вам как обычный человек, а не прислуга. Девушка не нашлась, что ответить. Одновременно и ноющая боль, счастье и червяк сомнения метались в её остывающей душе. Раздался стук в дверь. Глухой голос монотонно возвестил о начале события. -Госпожа, гости прибыли. Прошу вас спуститься вниз. -Пора —тихо промолвила Мерседес и, пройдя мимо гувернанки, скрылась в коридоре. На крыльце было шумно и суетливо. Тщательно подобранная к этому дню прислуга была рассчитана и устроилась параллельно парадному входу в самой тени лип. Первой прибыла карета мадам Мирбах и её кузины. Низкая, с оплывшим лицом, шеей и грузным телом, мадам поразительно сочетала в себе аристократичную важность, чувство собственной значимости и даже некую пластичность движений. Источники сообщают, что она в зените своей далеко не расцветающей жизни занималась танцами, чем несомненно гордилась, выставляя каждый раз навыки в гостях или на балу. Говорила она постоянно так, словно жир давил на её зоб — гнусаво, порой нечленораздельно до того, что только по интонации можно было построить предположение, о чем она ведёт речь. Этому ещё больше способствовало и ее увлечение языками со специфическим произношением. Характер впринципе, если рассматривать всю широту мелкой души, был незлобный. Случалось, иногда девиц бивала, но учитывая времена и нравы… Скажем так, она считала это воспитанием. Её кузина -существо ещё мелочнее и вдобавок стервозное, вывалилась из кареты, чтобы представить нам иссохшое лицо на длинной палке. Немолодая постоянно пережевывала губами, отчего они были раздуты и будто бы опухшие. Черта таковая, что раздражала людей с первого взгляда, а как только она раскрывала рот, так отталкивала ещё сильнее. Проблемная кузина в месте, так называемом société publique, от пресной жизни непреднамеренно натыкалась на людей или же люди наталкивались на неё, когда она отшатнется, встанет в позу и возмущенно-оскорбленно завопит. По правде говоря, больше для привлечения внимания, нежели от унижения. Этот классический характер как человек-репейник: подберешь на дороге —и пропадай пропадом. Следом на роскошной карете объявился герцог. На нем сидел как обычно идеально подобранный костюм (он был страшный педант): приталенный темно-серый клетчатый фраке, поверх которого накинут чёрный пиджак, такого же цвета бабочка с лентой на мощной шее, брюки с выглаженными под линейку стрелками, лакированные туфли, трость с набалдашником в виде головы грифона, золотые часы на правой руке и монокль-вещь должна была давно погибнуть в дань моде, и спорить можно бесконечно долго — он не расставался с ней никогда. Солидность витала вокруг него вместе с придорожной пылью, становясь вместе с ней как бы частью образа. «Вы пригласили меня, и я, запачкавшись, добирался к вам целые сутки. Но это не изменило моё мнение и вот я здесь» сказало бы вам его лицо, не будь оно таким каменным изваянием. Черты его, казалось, и не двигались вовсе. Блеклые голубые глаза смотрели с видом претензии к миру, усмиренной возрастом и рамками приличия. Герцог Лейхтенбергский без спешки спустился с карты, осмотрелся, провел по светлой щетине и выпуклому вспотевшему лбу шелковым платком и, забрав с собой часть прислуги развязным движением руки в раскаленном воздухе. Воздушный поток пахнул в растворенные двери и привнес в комнаты сочные травы и цветы. Ванильные облачка иногда, вечно в спешке пробегая мимо, жалостливо заслоняли собой хрупкие станы берёз. Их посадили сравнительно недавно, они едва укрепились корнями в земле, но сейчас изо всех сил шелестели курчавой зелёной кривой. Вот ласточка свила на одной из них маленькое гнездо, из-за кромки которого показываются жадно раскрытые клювики. Птица, присев на тонкую ветвь, отдала своим детям несколько червяков, за что услышала спокойно-радостный тихий писк. Через неделю уже никому не будет интересно разграбленное, валяющееся в грязи птичье гнездо и горе убитой матери. Парадный подъезд пустовал, успели затереться пылью следы от колёс. Слева неподалёку разлилось колокольчиком мерное цоконье. Лёгкое, но крепкое и сильное, принесшее высокого гнедого коня и его ожидаемого наездника. Около ступеней Медичи приспустил коня, чтобы резко одернуть поводья на себя у первой мраморной плиты. Парень, лет 25 от роду, крупной ладонью поправил зачесанные на правую сторону тёмные волосы, рывком спрыгнул со спины лошади, повыше натянул кожаные перчатки и резвой походкой направился к крыльцу. Под подошвой шнурованных ботфорт гравий издал слабый шорох и замер. Шаги были неслышимыми, что смотрелось вразрез с уверенной, собствеенической манерой месье Леонардо, будто бы это он на своей территории позволяет быть приглашенным. К нему подошла стройная девушка, присела и полностью склонила к земле круглую голову, на затылке которой засел клешнями в волосах краб. -Добро пожаловать, многоуважаемый господин Медичи. Я проведу вас к… -Не надо. Я сам. -махнувши на отвали, юноша усмехнулся и прошёлся мимо слуги. Встряхнув плечами, покрытыми кофейной накидкой, взялся за массивные ручки и дверь перед ним распахнулась. *** -Недурно, что скажете? -Что ж, подготовлено все прекрасно, посмотрим, что будет дальше. -мадам Мирбах рассматривала статую грифона, который когтистыми лапами подпирал камин. Головешки дров, ещё целые, были покрыты тонкой обуглившейся плёнкой и, обьятые искрящимся пламенем, успокаивающе потрескивали. Стены зала украшали бирюзово-бронзовые обои с запечатленными на них мотивами цветущих садов. Панорамные окна были расположены полукругом и обращены к улице. По случаю приезда гостей и такого события установили к изогнутым стульям маленькие круглые трехногие столики. На них лежала бархатная скатерть, она оканчивалась длинными кручеными тесемками. Дама продолжала рассматривать зацепившие её предметы, тогда как герцог, сразу после прихода, более не обронив ни звука, сидел за столом. Пару раз он бросал тусклый взгляд на часы, хмурился, трогал кончиками пальцев колючую бороду. Вертлявая кузина мельтешила из угла в угол, не прекращай поток словесного мусора. -Я не могу это терпеть! Какие бездарные вкусы! Что это такое, в прошлом сезоне даже не было таких обоев. Прошлый век. А эти дурацкие тесемки. Милая, ты их видела? -Дорогая, чтобы мы не думали о тесемках, поразмышляй о том, какую важную, несомненно важную роль мы играем. Все дворянское общество ждёт сегодняшнего вердикта. -Господа, надеюсь я не опоздал. Герцог, дамы, прошу меня простить. Уж слишком хорош день, чтобы прийти вовремя. Пожилой мужчина наклонил голову. -Как поживает? -Эх, к печали — все также. Месяц, два и отойдёт душа -наигранно печально произнёс Медичи. -к тому, из чьего кармана была взята. Кхм, не будем о грустном. -И поэтому вы приглашены. -Что вы, да я и не мог отказаться. Подумайте, такая честь — представлять больного отца и все его благолепное семейство. Представлять и —несомненно— остаётся только восхищаться главной девушкой холодного края -он медленно, широко разведя руки в стороны, развернулся на пятках к винтовой лестнице, опирающейся на вылемпленные антаблементы колонн. -Мадемуазель, в этот день я в вашем и только вашем распоряжении. На середине ступеней стояла Мерседес. Приложив руку на толстые перила, аристократка с гордо поднятым подбородком ровно смотрела на гостей сверху вниз. -Моё счастье видеть всех гостей в особняке. — и неожиданно для себя самой добавила -Пусть с нынешнего дворянский мир признает все достоинства Севера. Не сразу последовал учтивый поклон, выказывающий смирение. Мраморные мальчики тонкой кисти указали на второй этаж. Её гибкий стан повернулся спиной и воздушным бантом к гостям, и девушка повела прибывших в подготовленную к банкету залу с блюдами. За столом родители девушки вели главным манером беседу о недавних событиях, доходах, других семейства и, конечно же, родственных связях. Вклинивалась в болотную тину разговоров и Мерседес — столько, сколько нужно было соответственно. Она обладала хорошей информативностью о семейных делах, методах их ведения и некоторыми потусторонними новостями. «Надо будет сказать спасибо Вульфу и Лауре. Без них за три дня я бы ни в каком случае не выучила это» Маленькая Ирен на своём детском уровне пропускала через себя сложность выстраивания взаимоотношений. Её блестящие глаза вглядывались в сосредоточенный лицо сестры и в головы прислуг, чьи выражения не были видны. Она старалась подавить скуку в груди, тоскливо ковырялась ложкой в грушевом сорбете. Но ни любимый сорбет, ни ложка улучшать настроение не хотели. Делать было нечего, старшая сестра и так довольно часто отвлекалась на неё: салфетку передаст украдкой или подскажет, что делать и сказать. После одного такого раза каштановолосая подняла голову и заметила, как столкнулась смотрящим на нее с графом. Парень цепко схватил её на обращении к сестре, и улыбнулся, резко ткнув вилкой в сочный бифштекс, отчего внутри Мерседес невольно вздрогнула. Послала в его профиль убийственный взгляд. Затем повернулся и продолжил внимательно прислушиваться к наставления герцога. Ирен испугалась и лишь ладошка, вцепившаяся в ткань платья, показывала, насколько впечатлил её «этот господин». Завтрак закончился, как скоро начало припекать. При переходе из парадной залы в гостиную старшая Крауз отвлеклась на окно. Мужская часть слуг слаженно разносила летнюю мебель и зонты от солнца, цветы, поливали газон, чтобы трава была не слишком мокра, и не пересохла. Беседки не всегда брали такой эффект, как кресла возле свежего газона и душистых бутонов. «Значит, не мне одной кажется, что гости затянутся. Дай бог, до улицы не дойдёт. Не даст — так и до ночёвки недалеко. Тут уже пеняйте на себя. В моей меткости сомневаться не стоит» Итак, предстояло самое страшное — показательное выступление, цирк, развлечение гостей, называйте как хотите. Представьте королевские галереи, и вы поймёте, как я, рассказчик, буду прав, если скажу, что гостиная выглядит именно так. Картины в рост мелкого титана со сценами охоты, портреты предыдущих глав семьи, их достижения от науки до искусства и обратно. Чем когда-то была семья Крауз, пока моль не изъела память и заслуги. Но дом должно что-то украшать (сейчас речь не о хозяйках), и это «что-то» небеса ниспослали по требованию Амалии Крауз в незапамятные времена в виде музыкального инструмента калибра крупного, устройство сложного, использования редкого. Сим на фоне картин грандиозно виднелся белый рояль с приподнятой крышкой. Внутри на струнах лежала чья-то предположительно забытая партия. Точно неизвестно, кому предстояло больше страдать: ему или очаровательной пианистке. Мягкие диваны и кресла разместили на себе зрителей. Амалия Крауз и Альберт Крауз сели вместе, мадам Мирбах с герцогом, её кузина с Медичи. Граф с соседкой сидел ближе всех к роялю, он ожидал и молча внимал любым колебаниям воздуха, так или иначе связанным с Мерседес. Получалось ужасно, но его, судя по виду, больно не волновало. Как человеку, кипящему в своём ритме существования, не сиделось, так Леонард легко постукивал носком по ковру или чесал себе правый висок. Мадам Мирбах взглянула на него и отвернулась. Ей он был противен. Поправила на шее шаль, женщине оказалось холодно. Мерседес и Ирен вышли перед инструментом, синхронно поклонились. Старшая Крауз села за рояль, младшая отошла чуть назад, ведь сегодня она будет петь. Девочка повторила все как на репетициях — чисто, звонко и с чувством, чего требовал репертуар. Это была льющаяся песня о детстве, о юности, ностальгии и сожалении о том, что человек понимает счастье в момент, когда разом лишается всего. Мерседес сама выбрала эту песню и лишь сейчас поняла, как глупо поступила. «Мелодия скорби», услышанная в смутном детстве с нянечками, сопровождала её в те моменты жизни, когда, получив похвалы или спокойную новость, Крауз настигал равный противоположный ответ, после которого ребра ныли сильнее, чем если бы её раздавила телега. Не к добру все это. Как случилось в комнате перед приездом гостей, стеклянные глаза уткнулись в ноты, оставив пальцам по памяти играть последнюю репризу*. Ностальгический унылый настрой укутал в печальное одеяло, даже от лица отхлынула последняя кровь. Ненавязчиво, издалека в её душе поднялся слабый липкий страх, безобразно скребясь со всех сторон. Девушка пришла в себя, руки застыли на клавиатуре. Сейчас идёт длинная пауза. Вспомнила, что справа сидит человек, чья персона вызвала чувство угнетения. Обратила внимание на него на долю секунды — сидит, как будто слушает. Вопрос наивно пришёл сам собой, ни в тему, ни к моменту. Почему он здесь? Но мысль эта, как прилетела, так и исчезла. Ни следа, ни воспоминания о себе не оставила. Слева сидели родители, герцог и кузина. Последние к удивлению явно, без стеснения обсуждали их. Герцог, едва наклонивши голову, тихо говорил что-то мадам Мирбах, та строго смотрела на каштановую голову. -Хороша. -Манер бы побольше. -Сбудется. Она от нас никуда не денется. Как я замечаю, очень гибкий характер. Что ж, заслуживает моей похвалы. Вот только… -Чересчур остра и темперамента. — грубо выплюнула женщина. -Да, верно — он глубоко вздохнул и расслебленно откинулся на спинку дивана. Руки покоились на трости. -Надо найти ей место. -Ничего находить не надо — возразила она, — уже давно известно. Шутливая форма мужчины перетекла в серьезную. -Так… Ли? -Лехтейнбергский медленно устремил тусклые маленькие глаза на даму. -Да -Мирбах откинулась назад, её вонючий одеколон выжег химией глаза герцог, но он вовремя завёл тему с госпожой Крауз. «Меня продают, как курицу на базаре, обсуждая мой товарный вид. Как прелестно» Выступление закончилось рукоплесканиями. Гости стали задавать вопросы, когда, где и как девушки научились пению и игре. -Страшая сестра учила меня, и я усердно старалась ради н…наших гостей. -Мы занимались этим одновременно, поэтому обе получили одинаковые навыки пения и игры. Так, что с каждой ни произошло, это не повлияло на результат -рассудительно отметила Мерседес. -Прелестный пример кооперации! -Разумно распределять нагрузку должным образом — важное качество аристократа. Умно. -Вы человек дела, госпожа Крауз — к рукосплесканиям присоединился Леонард. -Прошу, не называйте меня госпожой. -Вас не устраивает новый статус? Он открывает столько дверей и возможностей. Вы ещё не привыкли. Сладится, все сладится. Потом будете благодарить, а я вам вон -задорно махнул головой в сторону рояля -сыграю что-нибудь. А вы споете в следующий раз. -Предпочту до поры до времени не гадать. Я ещё не могу знать, в праве ли я сама считать себя таковой. Если я ныне в высшем кругу — millions de remerciements**. Такой чести я не забуду. Увы, боюсь я на начале буду занятой, поэтому не смогу потешить своим исполнением. -Не сомневаюсь, у вас уникальный грудной голос. Трагичный, я бы сказал -Благодарю душевно Обмен любезностями закончен, гости остались все без исключения довольны мероприятием. Пожали друг другу руки, поклонились, ещё раз пожали и решили в фееричном довершении продуктивного дня прогуляться вдоль старой аллеи. На пару минут потемнело. Серое облако закрыло солнце, решив, что пора тому отдохнуть от работы. Ветер начал усиливаться. Стеклянные двери не выдержали, и он ворвался в комнату и разметал ноты и салфетки. -Вульф, Кассини, закройте окно. Наведите здесь порядок, я проверю его, как только вернусь. Приказ госпожи Мерседес слуги выполнили быстро и точно. Она развернулась и повела всех на улицу. Короткая стрелка часов перевалилась к трём часам пополудни. На открытом воздухе было свежо, хотя ветрено, так что к великому счастью прогулка продлилась около десяти минут. Благо, зонты, с которыми носились ранее, благоприятно летали на противной стороне имения. Справиться с ними было сложно, и целый штат подготовленных людей в результате потерял дееспособность, их руки изуродовали острые спицы деревянных заусенец. Наконец, кареты запряжены, высокопоставленные благородные физиономии отправлены восвояси. Граф Медичи сообщил, что поедет с герцогом в его экипаже, что с ним нужно обсудить престарелого Медичи и целая гора всего остального, чего опухший мозг Мерседес не хотел переваривать. Породистого скакуна графа поверили слуге Лейхтенберского. «Да пусть тебя хоть черт на горбе унесёт, лиши меня своего присутствия. Если не навсегда, то на сегодня точно. Ух, у меня зубы сводит от этого голоса, так бы и повторила последний бал. Ей-богу, повторила бы, гадина неприглядная. Плевать, что я госпожа» — вспоминала она наглое лицо, высовывавшееся из кабины. «Хорошо, что Ирен улизнула и никто не заметил. Если бы она сейчас видела меня, захотела бы настроение поднять. Я люблю тебя, Ирен, но не переживу этого. Ты, верно, опять у Серито. Хах, всегда хотела научить его давать копыто по команде, как гончих, однако он сам тебя к себе учит. Какая ирония " -про себя мило хмыкнула девушка. Пройдя по коридору в той части дома, где была её комната, она наступила на металлический предмет. Мерседес присела и с непониманием начала разглядывать вещь. «Металлическая бляшка. Хм» Впереди она расслышала шорох, усиливающийся по мере того, как приближалась к своей комнате. Уже издалека она заметила, что замок вырват в спешке с корнем. Створки дверей немного отворены. Брюнетка встала на носки, с лёгким звоном достала тонкую шпагу, сначала колеблясь, после увереннее направилась к комнате. Кто-то переворачивать камоды и ящики, бумаги не переставали шелестеть. Ярость от проникновения не просто в благородное имение, в её комнату в знаменательный день, приравненый к «коронации» среди аристократов, взяла вверх над ней. Глаза вспыхнули, губы искривились, в руках отцовская шпага треслась от нетерпения использовать в деле. «Да чтобы я… Позволила…» Накал достиг предела, струна терпения лопнула, девушка рывков проникла в комнату. Стальное острие подобралось ровно к ключице вора.