Новый маленький Иисус

      Полицейские избивают Иисуса на ступеньках благовещенского вокзала.       Сперва они бьют его дубинками, но это тяжело. Нужно замахнуться, наклониться, ударить. Слишком много активности. Мешает бушлат. Мешает пивной живот. Мешает шапка из каракуля, которую нужно придерживать, чтобы она не свалилась. Пальцы, обхватившие дубинку, мерзнут на морозе.       Запыхавшись, они просто пинают его сапогами.Российская Фемида не только слепа, но и безумна, меч ее туп, а весы сломаны. Зато ноги обуты в подкованные зимние берцы сорок третьего размера.       Полицейские пинают Иисуса лениво, поочередно, с большими интервалами, лишь бы не вставал. Они разгорячились, а вспотеть на морозе – последнее дело. Шапки сместились на затылок, где они словно повисли на гвозде, вбитом в макушку. Один из полицейских подносит сложенные лодочкой ладони ко рту и дышит на них, отогревая замерзшие пальцы. Полицейский набирает воздуха в легкие, бьет, выдыхает. Облачка пара вырываются наружу через равные интервалы. Служитель закона словно бы что-то сигнализирует нам своеобразной азбукой Морзе. Удар – выдох – выдох – удар.       У полицейских плохая жизнь. Поэтому они злятся. Поэтому они готовы выплеснуть злость на любого.       Маленькая зарплата. Лишение премии за любой косяк. Отпуск в феврале. Удар – выдох – удар – выдох – выдох.       Крошечный блок в общаге. Стены, навечно впитавшие запах кислой капусты. Удар – выдох.       Почти рабский труд. Делай что прикажут. Работай, когда вызовут. Не имей собственного мнения. Повышение получишь, когда у начальства закончатся родственники. Выдох – выдох – удар.       И они вкладывают в удары всю свою злость. Ее полно: на попрошаек, с которых каждый день приходится собирать дань, на начальство, которому приходится отдавать девяносто процентов собранного, даже на чеченцев, которые приезжали сюда неделю назад решать дела с китайскими «партнерами», и от которых приходилось буквально бегать, чтобы случайно не столкнуться с группой горячих вооруженных гостей с Кавказа.       Удар, удар, снова удар.       Люди проходят мимо. Коллективный разум людского улья волнуется, посылает сигнал своим трутням, и сигнал этот – не вмешиваться. Тебе надо домой. У тебя семья. Без тебя найдется кому разобраться. Это полиция, им лучше знать.       Шумное дыхание и удары за спиной.       Но кое-кто останавливается. Это потомки гордых жителей Римской Империи, сохранившие в крови жажду зрелищ. Легионеры против христианина. Жертва Марсу, безразлично взирающему на Благовещенск с небес.       При особо сильном пинке Иисус хрипит, разжимает зубы, которыми до сих пор крепко держал сигарету, и выплевывает на снег сгусток крови - темной, почти черной в свете фонарей.Кровь быстро впитывается в снег, просачивается в щели между бетонных плит и растапливает промерзшую землю.       Рейс правосудия терпит крушение. Наклонитесь вперед, прижмите ноги к груди. Возможны гематомы, сотрясения и кровотечение через дыхательные пути. Спасибо, что воспользовались услугами нашей пенитенциарной системы.       - Что ж вы делаете-то? – охает толстая тетка из толпы.       Некоторые снимают происходящее на телефоны. Полицейских это не беспокоит. Девятнадцать точка три – волшебная статья кодекса об административных правонарушениях, согласно которой любого, не подчинившегося законным требованиям сотрудника полиции, можно отпиздить и закрыть в обезьяннике. Законным требованием может быть что угодно. Терпила может говорить что угодно. Заканчиваются такие дела одинаково: судья пишет, что нет оснований не доверять сотрудникам полиции и закрывает фраера на пятнадцать суток.       Зрители наблюдают эту сцену не с начала, а потому не знают, осуждать им полицию или поддерживать. Но они точно знают, что нельзя вмешиваться. Но если бы они могли перенестись на несколько минут в прошлое и насладиться завязкой сегодняшнего развлечения, то увидели бы, как Иисус сидит на ступенях вокзала и курит, пытаясь согреться.       Вокзал – старинная амфора, что затонула на городском дне, в грязи разбитых дорог среди каменных рифов жилых домов, населенных планктоном. В этом сосуде поселилось многоликое чудовище. Оно состоит из пассажиров, встречающих и местных жителей, что пришли после работы закупиться в привокзальных магазинах. Иисус в теле этого чудовища – чужеродный организм. Он небрит и длинноволос, укутан в лохмотья, а взгляд его устремлен вдаль и затуманен видами, до которых больше никому нет дела. Поэтому чудовище отвергает его. Потоки людей, словно щупальца, змеятся по ступеням, огибая раздражитель и брезгуя коснуться его.       Как всякая чужеродная клетка, Иисус вызывает реакцию отторжения. Организм чудовища не узнает его, не принимает его и высылает антитела для борьбы с нарушителем. Антитела одеты в формы сотрудников полиции в звании старшины и сержанта.       Тело чудовища заражено паразитами. Это попрошайки, бомжи, карманники. Но они настолько умело мимикрировали, что иммунная система их не распознает. Они присосались к тканям, стали похожими на них, и теперь их защищают ОГРАНЫ. И прямо сейчас, на ваших глазах два представителя ОРГАНОВ избивают того, кто посмел без спроса вторгнуться в их экосистему.       На вокзале постоянно обитают три паразита. «Инвалид», «не хватает на билет», и бомж, который не клянчит деньги, но получает их только лишь за то, чтобы не стоял рядом. Почти всю дневную выручку они отдают полицейским. Почти все полученное от них полицейские отдают начальству. Дальнейшая цепочка коррупции полицейским неизвестна, но они знают, что их начальник приезжает на работу на «тойоте», купленной в автосалоне, а живет в двухэтажном доме, записанном на имя жены. Начальник начальника не приезжает на работу вообще. Он катается на яхте и живет в итальянском дворце.       Иисус здесь чужой. Лишнее звено в цепи, что торчит сбоку от остальных звеньев и мешает слаженной системе выполнять свою работу: опускать полицейский якорь на коррупционное дно и тормозить судно с гордым именем «Россия».       Иисус не просит милостыню, но выглядит как попрошайка. А значит, попрошайничает, но не хочет делиться. Таких надо наказывать. Удар, чтобы знал свое место. Удар, чтобы знал, кто здесь главный.       Иисус прекращает попытки подняться. Он лежит на снегу и лишь дергается, пытаясь вдохнуть. Это больше походит на икоту. Выглядит он достаточно жалко, чтобы толпа определилась, на чьей же стороне ее симпатии. В сторону полиции несется осуждающий ропот. Полицейские решают, что с него хватит, и подхватывают Иисуса под руки.       Дальнейшее походит на фокус. Ловкость рук, не замеченная зрителями. Для них все выглядело так, будто Иисус силами полиции поднимается и безвольно повисает у них на руках. Но если бы мы могли замедлить время и обратили внимание на его руку, то увидели бы, как левая ладонь ползет по снегу, попадает в лужу крови, отрывается от земли, по пути роняя несколько капель, путешествует около берца и поднимается выше, вдоль лампаса к бедру. В районе пояса ладонь нащупывает кобуру. Безымянный палец расстегивает ее. Остальные обхватывают рукоять пистолета. И к тому моменту, когда Иисус оказывается в полустоячем положении, его рука с пистолетом поднимается вверх.       Толпа удивленно ахает.       Сержант чувствует у подбородка крошечный, как его сознание, кружок пистолетного дула. В двадцати сантиметрах от сержантского мозга вибрирует, жаждая крови, свинцовый снаряд. Девять миллиметров, десять граммов. Камушек на пляже выглядит более угрожающим. Но сержант когда-то стрелял по собакам и знает, что может сделать пуля, движимая пороховыми газами.       Она проходит по каналу ствола, попадает в бороздки винтовой резьбы и начинает вращаться. На таком расстоянии даже пороховые газы нанесут очень болезненную рану. А свинец прошьет мягкие ткани подбородка и пригвоздит язык к небу так, будто на его пути вовсе не было никаких препятствий. И лишь столкнувшись с костью верхней челюсти, пуля пробьет ее, замедлившись и расплющившись. Теперь она не обтекаемый спортивный болид, не токийский экспресс, а безумная машина смерти, потерявшая колеса, управление и тормоза. Пуля прожжет дыру в мозге, небольшую, с такими повреждениями даже можно было бы жить, если бы не гидростатический шок. Волна жидкости, разбегающейся с пути снаряда, прокатится по мозгу, превратив его в кашу. Пуля дойдет до верхушки черепа, и тут уже дело не ограничится аккуратным круглым отверстием.       Если вы ударите молотком по гвоздю, то он пробьет в фанере дырочку диаметром с гвоздь. Если вы с той же силой ударите молотком по фанере, то он раскурочит в ней отверстие, в которую вы сможете просунуть голову. Сплющенная пуля на дозвуковой скорости – такой молоток. Она раскурочит череп, открыв путь фонтану крови, мозговой жидкости и осколков костей.       Собака, которую убил сержант, еще несколько секунд перебирала ногами. Наверное, и он некоторое время сможет брать взятки и кататься на рейдерские захваты, но такое качество жизни сержанта категорически не устраивает. Поэтому он поднимает руки.       Его напарник, который не привык думать, но отлично умеет подчиняться, следует примеру старшего товарища.       Иисус, оказавшийся без поддержки, едва не падает, но успевает свободной рукой схватиться за дубинку, которую сжимает сержант. Он оказывается лицом к лицу с противником. По бороде стекает кровь, в глазах полыхает ад, а ноздри улавливают запах сигарет и лошадиного навоза изо рта сержанта.       Иисус отбирает дубинку и шарит у сержанта по карманам.       - Всякого, кто исповедает меня перед людьми, - говорит он, - того исповедаю и я перед отцом моим небесным…       - Чего? – удивляется сержант.       Иисус находит сигареты, зубами вытаскивает одну.       - …а кто отречется от меня перед людьми, - Иисус щелкает зажигалкой у сержантского носа, - отрекусь от того и я перед отцом моим небесным.       Иисус затягивается и выпускает дым сержанту в лицо.       - Ауе! – выкрикивает из толпы детский голос.       Иисус делает сержанту подсечку, разворачивается и бьет старшину дубинкой по подколенным сухожилиям. Оба полицейских падают на землю.       - Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч…       Толпа уже подхватила выкрик и скандирует:       - А-у-е! А-у-е!       Они тоже злятся. Злятся на то, что надо переходить дорогу каждый раз, когда видишь полицейского. Злятся на попрошаек, от которых не стало проходу, потому что их крышует полиция. Злятся на бандитов, которые руководят полицией. Злятся на себя, потому что слишком напуганы и разобщены, чтобы это прекратить.       Голос Иисуса возвышается над толпой и эхом разносится по улицам города:       - …ибо я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее!       Полицейские получают удар за ударом, в основном по лодыжкам и запястьям, их тела съеживаются, не в силах подняться и дать отпор.       - И ВРАГИ ЧЕЛОВЕКУ — ДОМАШНИЕ ЕГО!       Иисус склоняется над старшиной и вынимает у него из кобуры пистолет. Его голос больше не гремит раскатами, а приобретает рассуждающий оттенок:       - Кто любит отца или мать больше, чемменя, не достоин меня…       Он выщелкивает магазин и оттягивает затворную раму, выясняя, нет ли патрона в стволе.       - …и кто любит сына или дочь больше, чем меня, не достоин меня…       Он обводит взглядом толпу. Те утихают. Они запыхались кричать «ауе!» и трясти кулаками. Его слово – стальной клинок, их тела – тряпичные манекены. Его речи кристаллизуются в морозном воздухе, их обрывки с дыханием входят в податливые, словно кукла вуду, умы. Иисус выдыхает очередное облако сигаретного дыма и цедит сквозь сжатые зубы:       - …и кто не берет креста своего и следует за мной, тот не достоин меня.       Толпа замирает в экстазе. Полицейские прекращают попытки сопротивления и лежат неподвижно, словно боясь спугнуть морозную тишину. Парень, снимающий происходящее на телефон, говорит:       - Чувак, это было круто. Скажи еще что-нибудь.       Иисус затягивается покрепче, поднимает голову, выпускает в небо долгую струю сигаретного дыма, поворачивается, не моргая смотрит прямо в камеру и произносит:       - Идите за мной, и я сделаю вас ловцами человеков.