Пустошь.

- Ну и что с ним делать, твою мать? - Да забей, сам сдохнет через пару часов от потери крови. Пошли отсюда. Ваня открывает глаза. Сыро, темно и блядски холодно. Льет дождь. Тут всегда теперь льет дождь. *** На момент Взрыва Ване двадцать. Среднестатистический парень, ничего необычного. Список увлечений донельзя банален: девочки на одну ночь, татуировки, сомнительные компании, море алкоголя и разноцветных таблеток. Родители думают, что Ваня с утра до ночи пропадает на парах, старательно зубрит историю искусств. Искусство Ваня любит, это правда, а вот в институте появляется в последний раз в середине октября. В тот день он просыпается весьма рано, - навскидку за окном часов семь утра. Правая рука саднит и ноет, и Ваня обреченно вздыхает, когда видит лежащую на ней рыжеволосую макушку очередной нимфы. На вид она даже ничего, отмечает он про себя, если бы не приклеенное ко всему ее облику клеймо кокаинетки. Вознесенский бы оценил, хмыкает Евстигнеев, и, наскоро приведя себя в порядок перед заляпанным зеркалом в прихожей, вытекает из никотиново-алкогольного угара. По идее сейчас он должен быть в институте, на паре по колористике, мать ее. Ваня терпеть не может этот предмет, потому что ведет его смазливая взбалмошная пигалица едва старше его самого, окончившая какую-то там британскую школу какого-то дизайна и всенепременно напоминающая об этом каждому из студентов. Выскочка, отмечает про себя Ваня еще на первой же лекции. Остальные он, собственно, и не посещает. Идти в институт смысла нет никакого, но и домой возвращаться не вариант - у родителей сегодня выходной, а объяснять им, почему он не на занятиях, нет ни сил, ни желания. На самом деле, он любит своих родителей, правда. Отец - преуспевающий банковский служащий, метящий на место начальника отдела продаж, всегда идеально выбрит и одет по последним тенденциям офисной моды. Мать - директор крупного рекламного агентства, эффектная яркая женщина, из тех, о которых восхищенно шепчутся за спиной, но никогда не говорят в глаза. В детстве Ваня часто слышит, что похож на нее, но не придает этому особого значения, ведь ему гораздо больше хочется быть похожим на какого-нибудь попсового Питера Паркера. Когда он во время ужина заявляет, что хочет поступать на дизайнера, отец лишь едва заметно сжимает в руке стакан, а потом выдыхает: "Сынок, это твоя жизнь, не можем же мы требовать от тебя клятвы в вечной любви к цифрам и биржевым играм. Хотя, не спорю, мне бы этого хотелось". Мать лишь тепло улыбается ему, поправляя задравшийся воротничок Ваниной любимой клетчатой рубашки. Ваня спешно доедает лазанью и, целуя ее в щеку, убегает в комнату. В общем-то, их взаимоотношения можно назвать паритетом. Когда Ваню притаскивают домой под утро напившимся в слюни, когда он бьет на прокуренной квартире каких-то корешей своего друга свой первый партак, когда прежде аккуратно зачесанные набок темно-русые волосы превращаются в кислотно-розовый ирокез, мать лишь терпеливо улыбается, а отец утыкается носом в очередной газетный разворот. Гораздо позже Ваня поймет, что они просто позволяют ему делать то, чем когда-то не смогли насладиться сами. Когда Ваня поймет это, будет слишком поздно. Он бредет по улице, лишь изредка поглядывая по сторонам - на самом деле, все улицы и подворотни он знает наизусть, а потому как любой пес найдет дорогу домой по одному ему ведомому наитию. Город кипит, как большой чайник, образное мышление, думает Евстигнеев. Одни спешат на работу, другие выпадают из дверей случайных квартир, подобно той, в которой он провел эту ночь. Последнее, что Ваня помнит - носки собственных кед, взметнувшихся в воздух по совершенно неясной причине, тяжелое небо, вмиг окрасившееся в кроваво-красный цвет, и скрежет метала. Он очнется спустя пару часов в переполненном госпитале. Седобородый врач с глубоко залегшей промеж бровей морщиной сообщит Ване, что ему повезло родиться в рубашке, потому что, находясь практически в эпицентре, отделаться сотрясением и парой царапин - чудо какое-то. Ваня тогда пошутит, что если в клетчатой, то действительно повезло. Чуть позже он узнает, что эпицентр располагается в том же квартале, что и его дом. Еще позже ему сообщат, что его родители погибли под обломками здания. *** Пока ученые всего мира ломают головы, пытаясь понять, что произошло, люди учатся жить дальше. Неизвестную хуйню, угробившую чуть ли не половину населения Земли, теперь принято называть Взрывом. Ваня часто думает, что попал в виртуальную реальность какой-то ебаной игры про зону отчуждения, где кругом сплошные монстры, а все выжившие ходят в противогазах. На самом деле, все гораздо проще - все медленно умирают непонятно от чего. Десятками. Сотнями. Штабелями, короче, укладываются, на пороге в мир иной. Поначалу это никого не волнует. Пара человек, спонтанно не проснувшихся в своих постелях, не играет никакой роли, когда над тобой теперь висит пунцовое ядовитое небо. Побочный эффект взрыва, говорят врачи. Спустя месяц число умерших переваливает за сотню. Начинают ползти разговоры, разрастается паника. Люди отказываются спать, боясь попросту не увидеть следующий день. Врачи собирают консилиумы. Ване все так же похуй. *** Просмотр бессмысленного сериала по одному из федеральных каналов прерывает экстренный выпуск новостей. - Ученые наконец выяснили, в чем причина массовой гибели людей во всех уголках земного шара. Профессор Браун из Чикагского университета полагает, что катализатором эпидемии послужил недавний взрыв, охвативший всю нашу планету. Ясен хуй, хмыкает Евстигнеев. Тоже мне, профессор. На экране лысеющий очкарик долго затирает что-то про газопылевое облако, колом зависшее в нижних слоях атмосферы, про какие-то тяжелые соединения, при проникновении в организм воздушно-капельным путем блокирующие работу кровеносной системы, про медленное кислородное голодание и неминуемую смерть. *** Спустя год вакцину так и не вырабатывают. Но ведь если изменить нельзя, значит, можно приспособиться? На одном из очередных медицинских съездов молодой, доныне никому неизвестный ученый, дрожащим голосом прерывает речь солидного доктора наук: - Простите, сэр, но что если нам решить проблему дефицита железа буквально? - То есть как буквально, молодой человек? Что это Вы нам предлагаете, металлолом что ли в людей пихать? - Ну почти. Мы ведь проводим протезирование по сотне раз на дню, почему бы нам не начать интегрировать в людей запчасти? Ну то есть не бездумно, а производить замену каких-либо органов? Это ведь может спасти миллионы жизней! Спорят долго, до сорванных голосов и лишения докторских степеней. А потом начинают клепать киборгов. Ване похуй. Он же не терминатор какой-то. *** Ваня все чаще теряет сознание прямо на улице. В этот раз все куда хуже: он кашляет кровью в темной подворотне, где ему вряд ли кто поможет, а потом теряет сознание, разбивая затылок об острый край бордюра. Очнувшись, Ваня слышит эхо удаляющихся шагов и благодарит небеса за то, что хотя бы не добили. Потом он вспоминает, что небеса-то и есть причина всего этого дерьма, и твердо решает, что так продолжаться не может. В больницу он приходит с фразой: - Блять, замените мне кто-нибудь сердце. Похуй уже.