Моя громкая любовь

      В шкафчике прикроватной тумбочки короткой вибрацией о сообщении оповестил телефон. Элиас взял его и взглянул на экран.

«Сообщение от Дэниел Браун: Привет)) Как ты?»

Мальчик разблокировал и зашел на фэйсбук.

привет) всё хорошо, Дэнни), а ты как?

Тоже хорошо) Слушай, не хочешь случайно мне помочь?

хмм)) в чем же?

Мне нужно украсить дом к Рождеству) Поможешь?))       Элиас замер. Он прекрасно знал о наказании отца. Знал, что, если будет себя хорошо вести, то тот выпустит его лишь в понедельник. А может и позже, если мальчик будет раздражать его.

Дэнни, тут такое дело я не смогу на этих выходных

А на выходных и не надо) Не волнуйся) Мы на следующей неделе планируем Придешь украшать со мной?       «Ох, Дэнни… Если бы я только знал, когда папа меня выпустит, я бы сказал тебе. Но я и сам не знаю…»: думал Элиас.       Юноша ударил кулаком о стену. С неё мгновенно осыпалась давно отставшая из-за влаги, потресканная штукатурка. Свернулся в позу эмбриона на своей кровати с телефоном в ладони. Из глаз потекли слезы, стекая тоненькой струйкой из одного глаза в небольшое озерцо на переносице. Слезы из другого глаза текли на подушку, оставляя на белой наволочке маленькое серое пятнышко. Безысходность — то, что чувствовал Элиас. Бессилие. Бороться дальше невозможно. Отец будет бить его, что бы он не сделал. Но мальчик обязан слушаться, ведь он не враг сам себе, и особенно Дэнни. Юноша знает, на что способен его отец в гневе, поэтому будет вести себя предельно осторожно, чтобы уберечь не столько себя, сколько любимого человека. Будет слушаться отца, не сунется к парню, ведь не хочет, чтобы отец обнаружил его в доме у Браунов. И тогда вся ярость на сына выплеснется на ни в чем не повинного Дэнни или на его семью. «Дэниел набирает сообщение…»       Элиас решил подождать. Элиас, что-нибудь случилось? Всё хорошо?

да, всё нормально

Честно? Напиши + если всё норм или - если нужна помощь

Дэнни, всё в порядке)) возможно, я приду на следующей неделе) помогу)

Спасибо, Енотик) Я люблю тебя *поцелуйчик*       Элиас улыбнулся сообщению и почувствовал, как грудь наполняется теплом.

*стеснительный смайлик*, *поцелуйчик*

      Юноша услышал стук входной двери и положил телефон в тумбочку. Вскоре раздались тяжелые шаги по ступенькам и ключ заерзал, скребясь то по железу, то по самой двери, а затем, оказавшись в замочной скважине, медленно повернулся. — Ну, че ты? — ввалился отец в комнату, перецепившись через порог. — Понастраивали тут! Пороги всякие… Сынок! Скучал один тут?       Мужчина с трудом стоял на ногах, а речь его была растянутой. В руке бутылка какого-то алкоголя, без этикетки. Северино Соларес прошел вглубь комнаты, едва волоча ноги, и оставляя за собой на деревянном полу мокрые следы растаявшего снега, стекающего с ботинок. — Ты знаешь… — рухнул он на кровать сына, от чего тот дернулся назад. — Да ладно, че ты?! Тихо. Я сегодня встретил на мойке мужика. Он купил своей бабе машину. А она… Она ему изменила. Потому что тот… ну, другой мужик пообещал ей машину лучше! Я вспомнил Кэти. Понимаешь… Та баба своему хоть за тачку крутую изменила! Это чисто мерли… Мери… Мерти… Мертиль… Мерклинтинные цели. Мер-кан-тиль-ны-е! Вооо! А мамка твоя? Не-пу-те-ва-я! Мужик громко рассмеялся, хрюкнув носом вконце. — Она твоему папке за что изменяла? Просто так! Ей никто не дарил подарки. Она просто так изменяла. Ради удловой… Ульдо… У-до-воль-стви-я. Папку не любила твоего. Понимаешь? Мальчик смотрел на него, боясь даже дышать. — Че ты вылупился? Ты! Ты ж нагулянный! Кэт тебя нагуляла с другим мужиком. А почему я должен обсе… Обесче… О-бес-пе-чи-вать чужого отпрыска, а? Че я вожусь с тобой? Знаешь? — затем он ударил себя кулаком в грудь. — Паамуша я люблю твою конченную мамашу! Ты — единственное, что эта особа мне оставила. Копия. А бати твоего не знаю. Знал бы — убил! Мужик разразился смехом, подхрюкивая. — Я тебя всё равно никому не отдам, хоть ты и нагулянный. Ты по факту сирота. Матери у тебя нет. А батя где? — высунул язык между губ. — Нету! Живешь с дядькой чужим. А по документам моим сыном значишься. Ты — копия своей матери, а я любил твою мать. Рассмеялся. — Твою мать… Ты будешь со мной жить до конца моих дней. Ты никому не нужен кроме меня. Никому. Ты — никто! Ничто… Помоги мне встать. Юноша подскочил и подхватил отца под локоть, опирая на себя. Он повел Северино Солареса в его комнату. — Ты че, щенок? Мне ещё на работу! Я пообедать зашел. «Мда… Пап, ты уже пообедал. Какая работа в таком состоянии?»: думал мальчик, сажая его на кровать.       Элиас присел на корточки и принялся снимать ботинки с ног отца. Затем встал и взялся за куртку, надетую на нем. Расстегнув, юноша отложил её вбок. Мужчина молча сидел, наблюдая за действиями сына. — Элиас! — резко вскрикнул он. Мальчик подскочил. — Я люблю тебя, нагуляныш, — сказал Северино Соларес, укладываясь. — А сейчас пошел вон! Чтоб из своей комнаты ни шагу! Узнаю, что выходил — убью!       Вернувшись в свою комнату, Элиас, обходя лужи талой воды, залез на кровать и взял в руки альбом. …       Вечер. Дверь дома Браунов открылась, и Дэнни, стряхивая снег, вошел внутрь. Разувшись и раздевшись, парень уселся в гостиной на диване. Спустя, буквально, пару минут дверь снова отворилась и в дом зашли родители Дэнни. — Ой, мам, пап, я вот только пришел, — поднялся парень и подошел к ним, забирая у мамы часть вещей, которую несла она. — А мы вот вернулись. Зря ты не поехал. Твоя тётя была бы очень рада тебя видеть. Спрашивала о тебе, — говорила Элизабет Браун. — Ну, у меня были другие планы, — пожал плечами тот. — А на Рождество? Ты же поедешь с нами на горнолыжный курорт? — спрашивала женщина, пока муж заботливо помогал ей снять куртку. — Нет, мамуль. Я буду праздновать Рождество здесь. А ещё… Заходите на кухню, я расскажу кое-что. Парень пошел первым, а родители последовали за ним.