Поступки прошлого

      А вообще — картина воспитания низших складывалась занимательная. Ирм не слушал, честное слово!       И про детские шалости услышал, и про чей-то ночной поход на кухню в попытке приготовить в четыре руки молочный кисель. И про то, что четыре ребёнка в семье — это вообще не предел. Вон, в Отделе есть лир с семью мелкими, так там мало того что погодки, так ещё и три пары близнецов!       Но не затыкать же уши, верно? Да и выгнать заболтавшихся пернатых из столовой он не решился — Миа тоже слушала с любопытством, пусть бы скрывала его.       А ещё подложила ему второй круассан и передвинула вазочку с творогом ближе. Так что Ирм на удивление прекрасно позавтракал, хотя прежде при посторонних его аппетит (и так не слишком большой) окончательно умирал, и все продукты пахли чем-то протухшим и вонючим.       И собственные руки тоже казались бесконечно грязными.       …Определённо, это из-за Курёнка приступы ушли. Уповать на то, что этот эффект постоянный, Ирм даже не будет пытаться, но каждый прожитый в покое день казался даром.       Когда же завтрак подошёл к своему логичному завершению, Мирослав коснулся крылом плеча своего брата, и тот мгновенно умолк, хотя ещё секунду назад рассказывал про то, как водил младших в ботанический сад в одном из миров-заповедников эалей, и там Малкольм заявил, что, когда вырастет, непременно станет лягушкой.       — Я хотел бы провести осмотр. — Несмотря на вежливый тон, Ирм не смог не ощетиниться.       — Вы же вчера всё делали. — Напомнил он ядовито. — Или память лае столь коротка, что дела прошлого дня уже забылись?       — А вдруг сегодня что-то изменилось? — Оскалился мерзкий лае. Взгляд у него потяжелел, стал подозрительным.       Будто и не он только что рассказывал со смехом о своих младшеньких родичах. Переход был разительным — на месте весёлого расслабленного низшего вдруг оказался собранный и готовый к атаке враг.       — И что же могло измениться? — Елейно уточнил Ирм, пытаясь держать себя в руках. Хорошее настроение медленно выветривалось.       — К примеру, новые синяки. Или травмы. Ночью же мой братец приглядывал за другими лирами…       …И неизвестно, что именно Вы, манеер, сделали с Курёнком.       Слова не были произнесены, но Ирм ощутил, будто его окатили расплавленным железом. Или макнули головой в жерло вулкана.       — Да как ты смеешь! — Пророкотал Пирам, но его голос показался Ирму чем-то далёким и тихим. Что-то вроде грома на горизонте, неважного и несущественного.       Пахнуло гнилью, палёным мясом и удушливой вонью сточных вод. Шею обвила раскалённая железная гадюка-удавка.       «И придёт собирать кровавую жатву Злой Глас, тёмное зеркало Гласа Светоносного…»       — Я имею полное право предполагать такие вещи! Знаете, на что мы с братом успели насмотреться?!       «И падут ниц грешники, стяжатели, убийцы и лживые обвинители, и кровь из их тел искупит их грехи, но души не получат прощения ни сейчас, ни в следующих жизнях… Ибо был лживый пророк, и пал он от рук своих почитателей, и судьба его — предостережение всем, кто жаждет разрушить мировые устои…»       …А может, это Ирм как раз — низший? Что-то произошло в мире, в мирах, в самих незримых законах, что вот эти двое низших своих младших любили и за испачканные одежды, и за ночной пожар на кухне (и куда прислуга смотрела?), и даже за нежелание есть морковку, а его, Ирма, родичи лишь смотрели на него презрительно да недовольно поджимали губы.       …Второй ребёнок в семье, и какая досада — мальчик! А врачи говорили, что девочка будет, мы уже и о помолвке хотели начать думать…       …А там четверо, и старшие братья младших любят. И ладно бы девочку — Ирм бы свою младшую сестру тоже любил бы и баловал сверх меры, — но и третьего брата.       Ирм вцепился судорожно в цепь, пытаясь отодрать её и вернуть себе возможность дышать, но та заклинила, прожигая ткань рубашки. Задымилась, завоняла…       …Под рёбра ткнулось что-то живое, тёплое, пахнущее мятой и ромашкой с мёдом, обхватило поперёк живота, делясь чистым запахом, воздухом, дыханием. Коснулось ладонями спины, там, где должны быть крылья, но где их сейчас не было…       — Джар, да хватит провоцировать!       — А можно подумать, ты сам не видел, что тут творят местные с лирами! Вот один из таких и нашего отца мог просто на цепь посадить и затравить собаками просто за то, что он крылатый! А мы бьёмся, ищем!       — Да как вы посмели подумать, будто бы манеер…       — Прекратите! — Голос прокатился по столовой, наполненный силой, и от неё жалобно звякнул фарфор на столе. Задребезжали стёкла в окнах, вздулись куполами лёгкие шторы.       …Ирм осознал, что стоит на ногах, под левой рукой крошится в труху мраморный край столешницы, а под пальцами правой заполошно бьется-стучит маленькое сердце.       Курёнок находилась перед ним, прижималась лицом к его жилетке, обнимала изо всех своих слабых силёнок, и мелко вздрагивала.       — Он… Он меня спас! Снял ошейник! Выкупил! — Она не кричала, но от звука её голоса будто вся комната вздрагивала, а перед глазами мельтешила прозрачно-радужная плёнка.       …Будто бы боевой Страж поставил щит. Может, для других он и крепкий, да вот аннергу такого хватит на три удара максимум.       Да и откуда тут вообще Стражу взяться? Их всех выбили ещё когда…       Ирм заторможенно моргнул. В глазах щит двоился, накладывался сам на себя, шёл волнами. И отгораживал его от низших.       И от Пирама, что, опрокинув свой стул, стоял сейчас с открытым ртом, сжимая в руке вилку с нанизанным на неё кусочком сыра.       …Радужно-прозрачная, будто бы стенка мыльного пузыря, завеса щита вспучилась, пошла рябью, расширяясь плавно и неотвратимо. И коснулась Пирама.       Ирм не моргал, но так и не смог понять, что произошло. Вот щит проходил сквозь стол, будто призрак из сказок, не тревожа ни единого предмета. А вот дошёл до Пира — и взорвался, будто и в самом деле огромный мыльный пузырь, не оставив после себя ничего, но отшвыривая живое препятствие с такой силой, что Пирам был вынужден сделать пару шагов назад и припасть на колено.       …А после — покачнуться и вцепиться себе в шею.       …Не в шею. В цепь, что вспыхнула, прожигая и рубашку, и сюртук, и шейный платок, и оставляя на пальцах жирный пепел.       …Щит ведь — это энергия, и если он нестабилен, то энергия эта способна повредить механизмам цепи, перегружая их и буквально выжигая изнутри.       …Ирм читал, учил, что хромы могли буквально одной мелодией безвозвратно искорёжить любой прочности механизм. Если есть хоть одна плата, один переходник, проводок, соединение — голос хрома всё сломает. Чем сложнее механизм — тем быстрее произойдёт поломка. И много силы для этого не нужно — что-то там с резонированием и большим количеством крыльев у хромов.       — Он меня защищает! Он обещал дать другим лирам защиту! — Курёнок дрожала, и судя по стремительно намокавшей рубашке Ирма — плакала.       Вот же…       Ирм ощутил, что снова может спокойно дышать, и память — его дурная, тяжёлая, вонючая память, — отступает, опускается вновь в темноту забвения. Разжал пальцы, стряхивая с ладони мрамор безнадёжно раздавленного угла столешницы, и очень осторожно провёл по мягким светлым кудряшкам.       …А накидка, которую Миа носила на плечах, осталась на стуле, открывая беззащитно, уязвимо открытую спину с корявой культяпкой, на которой только-только проклюнулись новые, маленькие ещё пёрышки…       …Серые, но чуть более тёмный узор всё равно читался.       …И кто кого защитил сейчас? Курёнок этих низших от него? Или самого Ирма от его приступа?       Пусть будет второе. Или первое. Без разницы.       Главное — пока Миа вот так его обнимает, Ирм согласен послушать ещё немного беспочвенных обвинений в собственный адрес.       Но за то, что довели его Курёнка до слёз, Ирм им припомнит. Потом.       …Взвыв, Пирам содрал цепь с шеи и отшвырнул её, похожую на толстую вонючую змею. Судорожно принялся дуть на обожжённые до мяса пальцы, не обращая внимания на собственные крылья, что прорвали и камзол, и рубашку, и теперь, белые, походили на выброшенные флаги о капитуляции.       Кинув один-единственный взгляд в сторону Ирма, Мирослав бесстрашно повернулся к нему боком и присел перед Пирамом, подобрав крылья. Схватил того за запястья, заставляя показать ладони.       — Джар, аптечку. — Не просьба, скорее уж команда, отточенная до автоматизма частым произношением.       — Я вас, низших, пришибу. — Хрипло то ли просипел, то ли прошептал Пир. Вены на его лбу вздулись, из носа побежал красный ручеёк, пачкая и подбородок, и изрядно обугленный шейный платок.       На пол по правую руку от низшего опустился уже знакомый Ирму чёрный кофр, вот только внутри были не привычные уже склянки и пинцеты с ланцетами, а выглядящие в этом окружении слишком чужеродными тюбики, пластинки лекарств и предметы, слишком передовые для этого мира.       — Сам наполовину наш, а всё туда же — низшие, низшие. — Настолько миролюбиво, что это казалось фальшью, произнёс Мирослав и, безошибочно вытащив из одной из ячеек тюбик, принялся накладывать мазь Пираму на левую руку. За правую уцепился мерзкий лае, повторяя движения брата почти зеркально. — Погоди только, пока мы тебе руки обработаем.       — Само… заживёт. — Упёрто просипел Пир, но вырываться не торопился. Не хотел?       Ирм заметил ещё одну кровавую линию, что протянулась от уха.       Что-то было не так.       Начиная от того, что Пирам ещё не прибил низших. И что они отреагировали на появление у Пирама крыльев с настолько каменными лицами, будто бы знали об этом с самого первого взгляда. И не просто догадывались — знали точно.       — Ну, знаешь ли, это не заживёт. Где вы только эту антикварную рухлядь нашли, а? Мало того, что она токсичная как не знаю что, так ещё срок эксплуатации у неё закончился лет так двести назад… Я так понимаю, что запасного искажателя нет? Джар, давай сюда мой запасной. Мне потом третий принесёшь из Отдела.       Откуда-то из внутреннего кармана жилета мерзкого лае выскользнула узкая плоская пластинка с ремешками, чтобы Мирослав закрепил её на руке Пирама.       — В каком смысле токсичная? — Голос у Пира становился неразборчивым.       — В самом прямом. Ты наполовину лае, а у тебя ожоги на голове старые, и не проходят. Цепь-искажатель придумали давным-давно и пустили в производство, не озаботившись таким фактором, как постепенное отторжение организма при длительном использовании. И при любой травме организма цепь следует немедленно отключить и исключить возможность контакта с телом. Чем сильнее травма и чем ближе к механизму, тем хуже она будет заживать при активированном искажателе. У смесков с лае отторжение статистически сильнее обычного. Только детям лиров нормально — они поглощают больше радиации, чем другие. Сейчас, мой искажатель под тебя перенастроится, и можно будет включать. И не кривись так, мне и шею тебе обработать нужно будет.       — Она же работала… нормально.       — Ну знаешь ли, до встречи со щитом боевого лира много что работает нормально. — Почти что весело фыркнул Джар, принявшись заматывать обожжённую чужую ладонь стерильными бинтами. — Но ты так держался, что я почти поверил в то, что ты не из нас!       — А я не из вас! — Огрызнулся Пир, едва не плюнув в низших кровью.       …Ирм вдруг понял — Пирам не оттолкнул низших не потому, что верит им или же поддался страху. Он просто не может.       Тело его не слушалось, будто окаменев в положении на коленях.       — Да-да, только не шипи. — Равнодушно отмахнулся мерзкий лае. Будто перед ним находился не аннерг, а кто-то такой же низший по статусу, как и сам Джар. — Мир, ставь релаксант, пока мышцы судорогой не свело. И надо бы тебя, чайник ты шипящий, положить мордой кверху, желательно не на пол… Тебе ещё повезло несказанно, что мой брат увлекался архивными записями и знает, как действует пение хромов на вот эту антикварную рухлядь, и заранее сказал мне принести нужные препараты…       Ирм раз за разом проводил по мягким волосам Курёнка, что продолжала судорожно цепляться за него, и ничего не делал. Любое движение — и его Курёнок испуганно отпрянет, забьётся куда-то в угол, закроет тонкими ручками-веточками голову, заплачет беззвучно.       …Она не хотела никому вредить. Лишь защитить его, Ирма, от чужих колючих слов, от беспочвенных обвинений, и, перенервничав, использовала силы чуть больше, чем следовало.       А Пирам, как стоявший ближе всех, просто неудачно попал под раздачу. Щит ведь даже не коснулся его самого — лишь задел краем вилку, что Пир держал в руках.       И разрядом прошёлся по телу, замыкая цепь.       …Цепь-искажатель придумали давным-давно и пустили в производство, не озаботившись таким фактором, как постепенное отторжение организма при длительном использовании. И при любой травме организма цепь следует немедленно отключить и исключить возможность контакта с телом…       …Чем сильнее травма и чем ближе к механизму, тем труднее будет заживать…       …Кажется, Ирмалэль наконец понял, почему…       — Манеер Ирм, не то чтобы я хотел Вами командовать, но кажется, нам стоит поговорить. Нормально поговорить. — Не оборачиваясь к нему, ровно произнёс Мирослав, продолжая обрабатывать чужие ожоги. Ирм видел его затылок и напряжённо сложенные, чуть подрагивающие крылья. — У Вас такая же цепь на шее, так что, думаю, нет смысла больше притворяться.       — А если я вас двоих просто убью? — Безо всякой надежды предположил Ирм. — Чисто теоретически, вы от меня отстанете?       — Увы, но нет. Ночью Джар возвращался в Отдел, и передал данные, что в этом мире, кроме угасающей популяции лиров, находятся двое крылатых, про которых в нашей базе не было найдено ни единого упоминания. Начальник Отдела знает о вашем существовании, и с нашей смертью вы только получите ещё проблем и его личный, немедленный визит сюда. И потом — мёртвый, я не смогу помочь Вашей крылатой. А господин Пирам в лучшем случае на пару лет не избавится от шрамов… Не бойтесь, вам ничего не угрожает. Мы вам не враги.       Ирмалэль честно попытался сдержаться. Но не выдержав, насмешливо фыркнул.       Да уж конечно!