Гирлянда

Говоря по правде, Отабек и не думал над тем, чтобы как-то заморачиваться насчет празднования Нового года. Праздник перестал ощущаться праздником после лет двенадцати, когда еще мальчишкой Алтыну приходилось праздновать Рождество и Новый год одному. Уехать на новогодние каникулы из Канады домой получалось не всегда, или не сразу, вот и ощущение праздника как такового перестало чувствоваться. Уже чуть позже, лет после пятнадцати, Отабек стал праздновать католическое Рождество с друзьями, через шесть дней договариваясь с родителями об общении в скайпе. Так что, да, Отабек перестал видеть в этом дне что-то грандиозное. В отличие от Юрки, который, конечно, скрывал, но Новый год всегда ждал особенно. Он говорил как-то, во время бесконечных телефонных минут, разделенных на двоих, что встречает с дедом, перед этим впопыхах наряжая елку и готовя какие-никакие салаты. Николай Степанович ругался, конечно, за такую беспечность и забывчивость внука, но все-таки каждый раз привозил с собой из Москвы в совершенно не по-зимнему теплый Питер что-то особенное, то чудо и сказку, с которой всегда ждешь праздников в детстве. Но в этот раз дед потянул правую ногу, и о перелете речи быть не могло. Юрке выбраться даже на денек – тоже никак, уже первого попросили где-то выступить, что-то откатать, запоминал Юра, что ли? – Я не человек им как будто, Бек? Я ж тоже отдыха хочу, праздника, – вздыхал расстроенный Плисецкий в трубку, за минуту меняя грустный настрой до взбешенного, чередуя жалобные всхлипы и крепкие матерные выражения. Отабек не знал, чем мог помочь, а Юрку было жалко. Он обещал, в кои-то веке, остаться с семьей, дома, чтобы, как положено, загадать желание в последние секунды уходящего года, подарить подарки и успокоить плачущую маму, сетующую на то, как же ее мальчик быстро вырос, а после, может, дойти до клуба какого с друзьями, с ними тоже ведь давно не виделся. Только на душе у Отабека было тяжело. Он не хотел ничего из того, что уже запланировал на новогоднюю ночь, стал как-то слишком далек от этого, но считал, что не было особенного стимула, чтобы все к чертям отменить. Он просто ждал. Сигнала, может, какого, чтобы сразу все понять. И дождался. За день до Нового года Юрка, еще больше нахмуренный и на редкость неразговорчивый, каким-то тихим-тихим, неверящим, что ему ответят положительно, тоном проговорил в трубку: – Бек, ты, это… Может, приедешь? – послышался топот босых ног по полу и приглушенный хлопающий звук. – У меня есть пачка семечек, салат оливье и три мандарина, – в трубке раздался какой-то невнятный звук, а потом жующий Юра продолжил: – Не, сорян, два мандарина. Разве мог Отабек отказаться от такого предложения? Как бы то ни было, сколько бы Алтын ни уговаривал самого себя, что это не так, но он с самого начала ждал именно этих слов, чтобы вот так сразу же сорваться в аэропорт за билетами. Родители не ругались и не скандалили, лишь повздыхали немного печально, а потом отдали приготовленный подарок и благословили на поездку, – что же поделать, сын и правда вырос. Уезжать пришлось прямо тридцать первого, чтобы успеть купить подарок радостному Юрке и не прогадать с рейсом – все могло произойти, чудеса ведь обычно так и случаются, верно? По крайней мере, так говорил Юра, добавляя, что Отабек своим приездом спас его от приглашения Никифоровых-Кацуки, чтоб их, зовущих Юру на новогоднюю ночь к себе. – Я самоубийца, что ли? – буквально проорал тогда в трубку злой, как черт, Плисецкий. – Новый год-то, так и быть, они со мной встретят, а потом что? Уйдут трахаться, кролики гребаные, а ты кушай, Юра, кушай и не заблевай дорогущие ковры Виктору! Не, я на это по собственной воле подписываться не буду! На справедливое замечание о том, что Виктор и Юри искренне хотели его поддержать в праздник, Юрка только обиженно ворчал. А за подарками им все же пошел. Новогодняя суматоха в обычно спокойном и степенном Санкт-Петербурге ощущалась как никогда остро. Люди куда-то спешили, не оставались на одном месте ни на минуту, но, на удивление, никто не был раздраженным или злым, наоборот. В воздухе как будто витала какая-то аура любви и дружелюбия: шесть раз Отабеку пожелали счастливого Нового года совершенно незнакомые люди, таксист, довозящий его до дома Юры, успел нажелать счастья и удачи столько, сколько, вероятно, могло бы хватить на дюжину человек. Повсюду звучала музыка, и вплоть до подъезда Юры в голове крутилась навязчиво-глупая «Новый год к нам мчится». Мысли отпали все разом, стоило позвонить в дверь и увидеть радостного Юрку, в глазах которого в один миг зажглись несколько ярких гирлянд. – Бека!! – часы показывали почти четверть трех, но Плисецкий был в растянутой футболке и шортах, такой уютный и милый, что Отабек невольно снова подумал: как же хорошо, что он приехал. Как он ждал этого, как хотел обнять мягкого-теплого-растрепанного Юрку, не выказывающего вслух почти, насколько он счастлив, но по одному виду которого все и так было понятно. Пётя мягко терся о ноги, требуя ласки, и Алтын с улыбкой прижимал его к груди, абсолютно безосновательно чувствуя себя дома. – Ты давай проходи, кофе будешь? Я налил тебе, только не рассчитал, и он остыл, но я погрею, вообще без проблем, – Юрка засуетился, ставя перед другом кружку действительно остывшего, но все еще восхитительно пахнущего кофе. Пётя мурчал из-за того, что Отабек аккуратно зарывался в его пушистую шерсть пальцами, а кофе был выпит за считанные секунды – горький, немного холодный, но почему-то греющий. Юрка бегал по кухне, что-то ища, что-то роняя, шипел и матерился под нос, заставляя Алтына улыбаться. Они два месяца не виделись, но вот сейчас, смотря, как Юра ругается на все подряд, начиная от погоды (на улице заметно подтаяло, и настроение понемногу размывало накрапывающим дождиком), заканчивая программами по телеку, где «каждый год никакого разнообразия, одна дичь», Отабек все не мог перестать улыбаться. Как бы глупо это не звучало, атмосфера Нового года почему-то постепенно зарождалась в нем, несмотря ни на устоявшиеся взгляды, ни на капающий за окном дождь. Было ли этому хоть какое-то логичное объяснение? Да вот оно. Крутит костлявой задницей, скрытой под растянутой футболкой, в такт играющей по телевизору попсовой мелодии, не перестает говорить ни на секунду и, кажется, своим светом и теплом окутывает полностью уставшую, замерзшую душу. – Юр, ну мы, это, готовить-то что-то будем? Я в продуктовый зашел, в пакете все, – со скрываемой улыбкой в голосе проговорил Отабек, немного зябко ежась в темно-синий свитер. Плисецкий не любил затхлость, окна в его старенькой советской квартирке не закрывались почти круглогодично, и этот северный пингвин, чтоб его, еще надевал как можно меньше одежды, раздражая своей толстокожестью к холоду мерзнущего постоянно Отабека. – Ты че, замерз? – Юрка, перенеся все пакеты с продуктами на кухню и ознакомившись с их содержанием, вдруг удивленно посмотрел на почти трясущегося друга, которого не грел даже Пётя. Он с размаху плюхнулся ему на спину, обнимая поперек груди и устроив голову на плече. – Грейся, давай. Я теплый. А насчет одинаковой температуры дома и на улице – это я ни при чем, это я даже окна не открывал. Отопление на неопределенный срок отключили, вот твари, представляешь? Я тебе плед свой отдам в личное пользование. «Отдай мне в личное пользование себя». Сидеть вот так, чувствуя спокойное Юрино сердцебиение, кольцо его рук и теплое дыхание на ключице, было хорошо. Даже слишком хорошо, так, что и не верилось: вот он, здесь, рядом. Не на экране ноутбука и не в динамике телефона, – протяни руку и проведи кончиками пальцев вверх от кости до локтя, подайся чуть назад и почувствуй острыми позвонками твердую грудь, вздымающуюся размеренно, спокойно. Подними ладонь чуть выше и заройся в мягкие, длинные пряди волос, щекочущих щеки и губы. – Бек, ты, это… Спасибо, что приехал. Я не знаю, как бы один, – голос Юры звучит приглушенно, потому что говорит он, все еще уткнувшись подбородком в плечо Отабека, но Алтын и так знает, что он может сказать. Глупости какие. Разве он смог бы бросить его одного? Да и разве только Юрку он спас своим приездом? Что бы ни говорил разум – сердце не обманешь, а ему было тяжело в родном городе, с семьей. Тепло, забота, любовь, окружающая его там, постепенно переставали чувствоваться искренне и душили, заставляли растерянно оглядываться вокруг и пытаться понять: что-то не так с ним или с другими? Но не было проблемы как таковой вовсе, оказывается. Никто не был виноват в том, что душа Отабека была спокойна в последнее время лишь с Юрой. И, в конце концов, Новый год ведь надо встречать так, как впоследствии планируешь провести год грядущий? Если Отабек остался бы в Алматы, с семьей, то весь оставшийся год чувствовал бы себя гнетуще, смутно понимая, что делает он что-то не так. А так… Может ведь это значить, что в следующем году он будет полностью, всеобъемлюще и всепоглощающе счастлив? Следующие несколько часов пролетели почти незаметно за хоть какими-то попытками украсить дом. Это можно было бы назвать проблемой, потому что из праздничных украшений у Юрки были только две потрепанные временем и жизнью мишуры, да какое-то громадное сиреневое яблоко, скрепляющееся скотчем. Оценив скудные запасы, Отабек вздохнул и достал несколько листов и ножницы, по старинке вырезая снежинки. Юре (как оказалось) травмоопасный (только для него самого) предмет не дали, потому что вместо снежинок он два раза вырезал, кхм, мужской детородный орган во всей красе. Фейспалм отразился даже на морде Пёти. На часах было около девяти, когда они, обессиленные, пошли на кухню, чтобы нарезать какие-нибудь салаты. Проштрафившись со снежинками, Юрка, как мужчина, чье самолюбие было задето, посадил Отабека в кресло и закутал в плед, начиная самостоятельно делать примитивные закуски. – Юр, слушай, а что по телеку идет сейчас? – «Ирония судьбы» по Первому, «Чародеи» по России, а другие у меня тут не ловят. Можно было бы включить ноут, но он на зарядке стоит, я вообще до нуля вчера проебал, – Юра методично резал огурец, чередуя крупные кубики с очень мелкими, шикая на Пётю, путающегося в ногах. – Глупое животное, ты же не будешь есть огурец, нахрена выпрашиваешь? Отабек усмехнулся, зовя кота к себе на колени. – Ты всю программу наизусть знаешь, что ли? – Пф, у нас на Новый год всегда одно и то же показывают, чего запоминать-то? Это дед обычно включал с утра эти фильмы, каждый год чередуя только каналы, на которых он их смотрит. В России Новый год празднуют не как в Европе, не, у нас традиции несколько иные: заправить оливье и селедку под шубой, запустить фейерверк, а потом включить телек, чтобы вновь и вновь смотреть на то, как Ипполит моется в шубе под душем, и слушать, что заливная рыба у Нади – гадость. Юра подул на упавшую на глаза челку, после бросая это неблагородное дело и поправляя непослушные волосы мокрыми от огуречного сока пальцами. У Отабека щемило в сердце, он был настолько счастлив, что было почти физически больно, по правде, потому что нельзя любить вот так сильно. Нельзя задыхаться метафорично, глядя на любимого человека, нельзя, нельзя. «Можно», – отвечало сознание, когда Юрка начинал фальшиво подпевать песне «Если у вас нету тети». Понемногу все закуски были приготовлены (и перепробованы вдоволь, даже Пёте досталась половина недельного рациона), маленький стол был накрыт, а ноутбук почти заряжен. Юрка переоделся в подаренный Отабеком мягкий свитер, и они оба устроились на полу возле дивана, лениво щелкая каналы. Юра положил голову на его плечо, сильнее кутаясь в притащенный плед, – отопление включили час назад, но теперь холодно было даже ему, не мерзнувшему практически никогда. – Ну, что, желание будем загадывать? Как там надо правильно? Вроде написать на бумажке, поджечь и бросить в бокал шампанского? – Юра усмехнулся, делая глоток красного вина, принесенного Отабеком. Оно было сладким, с едва заметной горечью, остающейся на языке, и Юрка неосознанно проводил по влажным ярким губам языком, стараясь сохранить послевкусие. – Все, что я хочу, сидит рядом, – подумал Отабек, лишь по удивленно распахнувшимся глазам Юры поняв, что сказал он это вслух. Черт. По телевизору забили куранты, и Отабек почти подумал, что его конец приблизился (по крайней мере, сегодняшнее волшебство и спокойствие, царившие в душе), как вдруг во всей квартире выключился свет, оставив их в полной тишине и при свете тускло мерцающих лампочек на елке. – Юр, а чего лампочки не вырубились? – прервал затянувшееся молчание Алтын, не решаясь посмотреть в глаза все еще повернувшегося к нему Плисецкого. – Так они, это… На батарейке работают, – Юрка шмыгнул носом, что-то тихо бурча, а потом резко засмеялся: – Не, а хули, Россия же. Зачем в новогоднюю ночь свет, действительно. Отабек засмеялся в ответ, полунервно, думая, что вот сейчас, кажется, случится что-то неизбежное. Хотел ли он этого? Нет. Только если определенности некой, потому что все еще было непонятно, что происходит у них с Юрой. Отабек – любил. Сильно. Так, как умел, поддерживая не высказано, скрывая все остальное глубоко-глубоко внутри, чтобы Юру, определенно не готового к такому, этими самыми чувствами не затопило. А вот что чувствовал он? – Да что ж ты молчал, придурок, – внезапно выпалил Плисецкий, опрокидывая Отабека на пол и нависая над ним. В полумраке и свете то загоравшихся, то гаснущих разноцветных огоньков гирлянды невозможно было определить, каким было его лицо, но одно Алтын видел: то, как горели Юркины глаза. А дальше не нужно было смотреть, только чувствовать. Холодные, но мягкие губы на своих, и в противовес им теплые ладони на шее, плечах, скользящие по щекам волосы, которые Отабек нежно заправлял за уши, не переставая улыбаться в поцелуй. Он все никак не мог оторваться от Юрки, который по ощущениям и сам будто долго-долго желал этого. – С Новым годом, Юр, – прошептал Отабек, кусая смеющегося Юру за щеку. Стало тепло, настолько, что жар в сердце уже казался не слишком аномальным. Так и должно было быть, так – правильно. Юрка не успел сказать ничего в ответ, как зазвонил телефон, резко включились телевизор и свет. Отабек поморщился: по голове будто ударили, а уютное чувство в душе, появившееся там с темнотой, постепенно уходило. – Хрен вот им, второй раз Новый год не испортят, – прошипел Юра, быстро вставая с пола и выключая всю технику, вместе с телефонами, оставляя работать лишь неяркую гирлянду. Он сел на колени к поменявшему положение Отабеку, беря его лицо в ладони и тихо-тихо шепча: – А я тебя люблю, Бек, – Юра улыбнулся. – С Новым годом. До утра мерцали разноцветные огоньки гирлянды, и Пётя тихо мурлыкал, сидя на подоконнике.