1
8 марта 2019 г., 14:33
He will lose so much, and you will watch it all happen because you had him first, and you would let the world break its own neck if it means keeping him.
«Start here» by Caitlyn Siehl
Март, 1935 год Приют Вула, Англия
Маленький мальчик сидел на широком холодном подоконнике и читал. Сегодня был как раз один из таких горячо нелюбимых Томом промозглых мартовских дней, когда из-за разыгравшейся непогоды дети в приюте вынуждены были сидеть по спальням, создавая слишком много шума. Громкие хлопки, сопровождаемые задорным смехом и веселым улюлюканьем, раздавались слишком, по мнению Тома, близко к нему. Он едва сдерживал накатывавшее раздражение каждый раз, когда из-за них вновь терял строку, на которой остановился. Том Риддл ненавидел этих детей, чего никогда не скрывал. Всеми фибрами души он презирал это место и населявших его людей. Но, несмотря на столь сильную озлобленность, Том всё ещё оставался ребёнком. Тем не менее, Риддл с самого начала был другим. Всегда нелюдимый и угрюмый, он отпугивал окружающих лишь одним пронзительным взглядом, со временем полностью уходя в учебу. Было удивительно, как он тянулся к знаниям. Казалось, что единственная имеющая для него ценность в этом мире вещь — это книги. Смотрительница приюта, миссис Коул, всегда считала его странным. Этот холодный мальчишка отличался ото всех раннее виденных ею людей. Как бы Риддл ни старался, он никогда не получал от неё похвалы или тёплых улыбок, куда охотнее даримых ею остальным воспитанникам. С самого детства Том замечал во взглядах миссис Коул на него что-то неестественное, что она на самом деле старалась не показывать, возможно, даже самой себе. Всякий раз, когда она смотрела в его лицо, женщина словно пыталась найти в нём что-то, и это всегда находимое смотрительницей что-то заставляло ее неизменно поджимать сухие тонкие губы и отводить взгляд. Риддлу думалось, что именно это, какое-то страшное знание о нем, вынуждало смотрительницу относиться к нему хуже, чем к остальным детям, всячески стараясь насолить ему (по крайней мере, именно так Том воспринимал все касающиеся его запреты и наказания). Чаще всего Коул запрещала мальчику брать книги из небольшой приютской библиотеки, на самом-то деле представлявшей из себя три узких книжных шкафа и два стола в темном пыльном углу. Однако подобный запрет не мешал мальчишке без спросу пробираться в читальный угол и тайком выносить оттуда самые пыльные и старые издания из хранимых на нижних полках, бережно оборачивать их обложки в газетные листы и прятать под жёстким матрасом своей кровати. Особенно интересные книги были либо новыми, либо лежали на видных местах, что мешало опасавшемуся быть пойманным Риддлу брать и их тоже, поэтому Том не гнушался добывать литературу какими-либо другими способами. Так и получилось, что на недавно содранных в кровь острых коленках лежал относительно новый, но уже изрядно потертый роман Шарлотты Бронте. Ранки на тонких ногах, несмотря на совсем недавнее их появление, уже покрылись корочками и нестерпимо чесались, поэтому мальчик то и дело цеплял аккуратными ногтями их сухие легко крошащиеся края, миллиметр за миллиметром обнажая слой новой, все еще розоватой кожи. Взгляд серых глаз невольно упал на небольшое пятнышко на белой ткани гольфов, заставив едва ощутимо поморщиться. Том был аккуратен и во всём любил порядок, стараясь с помощью чистоты и вежливости казаться не таким жалким и бедным, как все остальные знакомые ему дети, что действительно выгодно отделяло его от основной массы ребят в приюте. Приют Вула был единственным в округе, но это, однако, не мешало ему оставаться все таким же маленьким и серым. Постоянно здесь проживало не так много детей, из которых больше половины были младше двенадцати. Старшие, в большинстве своём, к четырнадцати годам либо уже находились на попечении приёмных семей, либо предпочитали сбегать из приюта, так и не дождавшись совершеннолетия. Но, несмотря на это, меньше всего в приюте было младенцев, которых усыновляли, как правило, в течение пяти первых лет пребывания здесь, а иногда даже раньше. Так что Том на данный момент был единственным воспитанником, родившимся и выросшим в этих стенах. Исключением, подтверждающим правило. В небольшой приютской общине все друг друга знали и старались держаться вместе, компаниями по три–четыре человека, и единственным одиночкой всегда был Риддл. Еще одно исключение. Репутация у мальчика была весьма сомнительной. В начале, будучи необщительным и угрюмым, но в какой-то степени доверчивым в силу отсутствия жизненного опыта ребенком, он стал целью розыгрышей и издевательств старших ребят, чему способствовала в том числе и странная неприязнь смотрительницы к мальчику, закрывавшей глаза на эти «детские шалости». В пять лет Том прекратил любые попытки в своей особой манере все-таки влиться в коллектив и уже решил для себя, что не станет никого подпускать слишком близко, что сразу подкрепило его репутацию отщепенца. Частенько он даже пытался отстоять свою гордость во время издевательств, но это приводило лишь к побоям и «карцеру». Он так и оставался предметом насмешек, пока не смог пробудить в себе нечто. Три года назад десятилетний Сэм Клай решил развлечься, заключив со своей компанией спор на то, умеет ли Том плавать. Солнечный день не предвещал мальчику ничего плохого, а когда миссис Коул, недовольно поджавшая губы, всё-таки позволила ему идти со всеми на реку, то он посчитал его самым удачным за несколько месяцев, до тех пор, пока Клай со своей компанией не захотел столкнуть его при всех в бурный поток течения. У Риддла кровь застыла в жилах, ведь он знал, что плавать не умеет, а спасать его никто не полезет. Но случилось чудо и, едва коснувшись его, Клай согнулся пополам и закричал от дикой боли. Нечто, сидящее внутри Тома, вырвалось и обожгло неприятельскую руку до крови. Эта сила опьянила, высвободилась бурной струей, снеся все на своем пути. В голове не осталось ни единой мысли, ни единого желания — ни-че-го. Только этот сумасшедший, пьянящий коктейль где-то в области грудины, оставивший после себя сладкую истому и звенящую пустоту, словно бы кто-то дёрнул за шнур внутри него, вымывая всё то, что было его опорой. Вымывая весь гнев, ненависть и страх. Оставляя на месте нутра полую трубку. Тогда Том и понял, что отличается от них этим. Сила, что помогла ему тогда, вопреки страхам мальчика, никуда не уходила. Теперь он чувствовал ее где-то глубоко внутри, этот бушующий ураган, этого спящего зверя, готового в любой момент впиться в глотку врагу. А позже Том начал экспериментировать с ней и использовать в своих целях. Теперь в приюте его не просто ненавидели, а боялись. Теперь миссис Коул за каждый проступок надолго сажала в карцер, порола розгами, иногда по несколько часов заставляла стоять на коленях перед распятием в своей спальне и читать молитвы, а вместо обычных уроков чистописания и чтения, как у других сирот, Риддл частенько разучивал псалмы под надзором Коул. Том не знал, что это за сила, но догадывался о мыслях смотрительницы насчет нее. Риддл никогда не верил в Бога, ведь если бы тот существовал, то защитил бы мальчика от других детей или спас его мать, в конце концов. После прочтения найденной на чердаке среди груды хлама тонкой книги, Том мысленно стал называть себя атеистом, предусмотрительно помалкивая об этом при миссис Коул и продолжая послушно разучивать опостылевшие псалмы. Дети из приюта ничего не понимали. А то, что люди не могли объяснить, порождало страх. Страх был тем, что витало в воздухе вокруг него. Всем известно, что перед страхом стоит ненависть. Тяжелая густая ненависть является настолько сильной эмоцией, что перед ней отступает даже чистый, ничем не замутненный ужас. Ненависть была для них щитом, непроницаемой глухой стеной, которая с ранних лет разделяла два разных мира: их и Тома. Многие считали его странным, ненормальным, но на самом деле не было ничего удивительного в том, что обиженный, изолированный самим обществом мальчик начал выстраивать ответную стену злобы назло своим обидчикам. Но, пожалуй, этого не мог понять даже сам Том. Еще большую ненависть вызывала опрятность Риддла и его тяга к знаниям. Уже в девять лет он старался грамотно говорить и был на порядок умнее других. Он слишком выделялся, поэтому успехи Тома, который старался развивать свои новые силы и в случае чего давать отпор, вызывали столько зависти и столько недоумения. Неизвестное всегда пугает людей, становится угрозой, которую необходимо убрать, устранить, уничтожить. Непреложная истина, навсегда оставшаяся клеймом на сердце, дала понять, что все его действия, даже самые благие, будут вывернуты наизнанку, поэтому терпеть унижения и прятать свою сущность не было смысла. Но, тем не менее, свою силу не всегда удавалось взять под контроль, о чем и свидетельствуют ободранные коленки. Позавчера Билли Стаббс поставил ему подножку в столовой, в очередной раз поднимая на смех. И без того растоптанная гордость требовала отмщения гораздо сильнее содранной о каменную плитку кожи. Но шел ливень, и все сироты сгрудились внутри так, что подловить Стаббса в одиночестве не представлялось возможным. Но месть — это блюдо, которое нужно подавать холодным. Том не помнил, где услышал эту фразу. Мысли Тома прервал гром за окном. Черные грозовые тучи, затянувшие небо, совсем не соответствовали оживленной атмосфере, окружившей предвкушающий приют. Насколько Том мог слышать из разговоров, сегодня должны были привести группу новеньких из другого подобного заведения, которое то ли разорилось, то ли сгорело, — никто точных подробностей не знал. Риддлу было на это откровенно плевать, но из-за благодушного настроения окружающих его никто не собирался трогать в ближайшее время, чего ему было вполне достаточно. Том снова опустил взгляд в строки потертой книжки на своих коленях. Последние две недели мальчику было совершенно нечего читать, ведь имевшиеся у него тоненькие учебники и вынесенные «библиотечные» книги он уже зачитал до дыр, а от ненавистных псалмов его воротило. И поэтому он даже не задумывался, когда маленькая Эми Бенсон начала показывать всем пухлый томик «Джейн Эйр», который ей подарила одна из посетивших приют на прошлой неделе молодых пар. Бенсон, показательно ревущую в коридорах, ему было совсем не жаль: несмотря на свой совсем юный возраст, она была одной из любительниц шуток над Риддлом. Том никогда не брезговал никакой литературой, даже самой сомнительной или нудной. Для мальчика не было неинтересных книг, а когда что-то было ему непонятно, он делал все возможное, чтобы это понять. Вот и сейчас, не понимая и половины написанного, он упрямо продирался через чувственные строки на пожелтевших листах романа в надежде найти те крохи полезной информации, что всегда лежали под грудой напечатанных букв и с большим трудом отыскивались Томом. Отчасти он понимал Джейн, которой не чужда была сиротская жизнь, полная страданий и лишений, но, как бы ни старался, он не мог понять мотивов, что ею двигали. Не мог понять и проникнуться ее чувствами, потому что никогда не знал их, не хотел знать. — Но ведь это унизительно, когда тебя секут или ставят посреди комнаты, где столько народу. И ведь ты уже большая девочка! Я гораздо моложе тебя, а я бы этого не вынесла. — И все-таки твой долг — вынести, раз это неизбежно; только глупые и безвольные говорят: «Я не могу вынести», если это их крест, предназначенный им судьбой. Том презрительно фыркнул и закрыл книжку. Да, он понимал Джейн, но лишь отчасти. Она была слабачкой, хотя и была чуть сильней, чем другие. В чем-то он действительно был согласен с Элен, которая упорно отказывалась показывать другим свою слабость. Возможно, Том на миг даже испытал к Бернс что-то сродни уважению, но лишь на миг. Элен Бернс не была глупой и безвольной, что подняло ее в глазах мальчишки, но, что гораздо хуже, девчонка была из тех, кто полагался на судьбу и Бога, а Риддл не верил ни в то, ни в другое. Безропотное сношение оскорблений и наказаний — не есть смирение и оправдание мучителей своих. Мальчик не способен был смириться и, уж тем более, отказаться от расправы. Да, Том Риддл был способен вынести многое, но зачем выносить, когда в собственных силах изменить установленные порядки? Нет, все-таки Бернс тоже слишком слаба. Единственной пользой этих жалких бульварных романчиков можно было считать возможность погрузиться в их мир. Узнать слабые места, больные мозоли. Сами того не ведая, люди изливают на бумагу инструкцию по своему пользованию. Обнажают душу, описывая на какие кнопки надо нажать, что нужно изобразить, что сказать, как посмотреть. И хотя Риддл в большей степени не чувствовал всего этого, он учился успешно изображать чувства, натягивать чужую личину и давить на больные мозоли, извлекая крики и составляя свою собственную музыку, слышимую лишь для его ушей. Мальчик никогда не умел общаться с людьми и производить хорошее впечатление, но он учился. Для ребёнка своего возраста он был слишком рассудителен и спокоен. Том всегда старался брать под контроль свои эмоции, самыми сильными из которых обычно оказывались гнев, раздражение, презрение или ненависть. И даже если в приюте его репутацию уже не спасти, умение манипулировать чужими и своими чувствами может сослужить ему хорошую службу в дальнейшем. Том с тяжёлым вздохом погладил обёрнутый в газетку тёмный переплёт и опустился на холодный пол, сунув чужой томик за пазуху. Риддл посмотрел исподлобья на их общую комнату. Места в приюте было не так много, поэтому младших детей раскидали по пяти большим помещениям. Все они были практически идентичными: серые драные обои с подпалинами и нацарапанными рисунками, холодный выцветший паркет, скрипящий от каждого шага, серые тяжёлые хлопковые шторы, облезлая оконная рама, прикроватные тумбочки с болтающимися ручками, по одной на двоих, и два ряда отвратительных железных коек с застиранным проеденным молью постельным бельём, такого же неприметного серого цвета, как и всё остальное вокруг. Сами помещения держались в относительной чистоте, но неопрятные дети, как бы воспитатели ни старались, оставались неопрятными детьми. Том быстро прошлёпал голыми ногами до своей кровати и сел на продавленный матрас, с неудовольствием ощущая скрип ржавых пружин и уже чувствуя очередную порцию утренних болей в позвонке. Положив книжонку Бенсон в тумбочку, Том откинул голову на подушку и ещё раз оглядел помещение. Койка Тома стояла в самом углу. Её отделяла от других ныне пустая кровать Дирка Россета, занявшего освободившееся место где-то в середине. Рядом с Риддлом старались никого не селить, а кого и селили — те не задерживались надолго. Поэтому Том без опаски пользовался всем пространством не слишком просторной тумбы, пряча там некоторые отнятые или найденные вещи. На стенах над кроватями в прошлом году приезжий рабочий Чак по просьбе миссис Коул установил полки для вещей, что было гораздо удобнее платяного шкафа на входе. Воспитанникам приюта и не требовалось много места. Из одежды всем выдавалась пара комплектов формы: белые рубашки, серые шорты с подтяжками, такие же серые брюки, белые гольфы, ботинки и шерстяной серый пиджак с эмблемой приюта, а также тёплые безрукавки на случай морозов. Девушки же носили сарафаны и тёплые серые платья, прикрывающие колени, белые блузки, юбки той же длины, что и платья, и такие же, как у мальчишек безрукавки. Владение большим количеством личных вещей было здесь не принято. Открыл закрывшиеся было глаза Том от гула вновь оживившейся толпы. Мальчик заметил, как в комнату через дверной проем заглянула миссис Коул, вмиг окружённая сидевшими минуту назад в углу мальчишками. Женщина покачала головой и что-то негромко сказала, показывая на помещение, и ушла, так и не переступив порог. Толпа сжалась плотней, а шум усилился. «Должно быть, новенькие», — Риддл почувствовал, как его вновь охватывает раздражение от этого мельтешения, продолжающегося уже в течение двух дней. Тем не менее он бросил на двух мальчишек беглый взгляд из-под ресниц. Один высокий круглолицый шатен с озорной улыбкой. Том скривился. Сколько таких шатенов он уже видел и скольких увидит. Удивительно, что через неделю он, как и все тут, погрязнет в пучине ненависти к нему и его «ненормальностям». За разглядыванием этого парня, Том выпустил из виду второго, обратив на него внимание, лишь когда тот неуверенно присел на краешек соседней с ним кровати. В середине и начале было несколько мест, но этот чёртов мальчишка решил сесть именно сюда. Скрывая неприязнь, Риддл окинул взглядом щуплого паренька. Перед ним сидел брюнет невысокого роста, болезненно бледный, с впалыми щеками, узкими плечами и тонкими чертами лица. Его нельзя было назвать красивым или хотя бы симпатичным ребёнком, в отличие от самого Тома. Ситуацию не исправляла даже детская округлость тела: мальчишка всё равно был похож на скелет. Вдруг тот тряхнул головой и вздернул подбородок, будто бы с вызовом смотря Тому прямо в глаза. Риддл незаметно для самого себя выдохнул. Яркие большие изумруды, казалось, светились на фоне бледной кожи. Какой-то неестественно тяжёлый взгляд на таком невинном глуповатом лице смотрелся донельзя нелепо и странно пугающе даже для Тома. Удивительно, но Риддл никогда в жизни не видел таких глаз. Отогнав, наконец, наваждение, он презрительно усмехнулся новенькому: — Пялиться на других не очень-то прилично. Не обратив внимания на то, что паренёк едва ли взглянул на него, в отличие от беззастенчиво разглядывающего его Тома, Риддл решил для себя, что нападение — лучшая в данном случае защита. Едва заметно дернувшись, мальчишка отвернулся куда-то в сторону. Проследив за этим взглядом, Том наткнулся на прикроватную тумбочку. — Т–ты не мог бы… Ну, знаешь… Свои вещи… Блеяние мальчишки совершенно не соответствовало тяжести взгляда, что отнюдь не прибавляло ему очков в глазах Тома и неимоверно раздражало. Весь мальчишка его уже раздражал. Было в нем что–то, что заставляло подниматься внутри злость. Молча переложив свои вещи на левую половину, Риддл приглашающе махнул рукой и начал с лёгким, впрочем, тут же потухшим интересом наблюдать, как неловко потупившись под его пристальным взглядом, мальчишка дрожащими руками пытался уложить свою новую форменную одежду. — Зря ты занял эту кровать. Вон, твой друг Шелдон гораздо умнее в выборе компании. Один из подпевал Стаббса, Джеффри Ричи, глумливо улыбался, сидя на кровати в противоположном углу комнаты, и снисходительно поглядывал на зеленоглазого брюнета, во все глаза смотрящего на обоих мальчиков: — Негоже с уродами дружбу водить — вдруг это заразно? Риддл до хруста сжал кулаки, изо всех сил сдерживая желание вцепиться пальцами в горло обидчика, вспоминая слова Бернс о сношении наказания. Не сейчас и не при стольких свидетелях, но он отплатит за всё. Ричи, казалось, не почувствовал исходившей от него угрозы, продолжая насмешливо ухмыляться, явно чувствуя себя королем положения, который отбивает от местного прокаженного потенциального «друга». Но он так и не понял главного — Тому Риддлу друзья не нужны, но такого отношения к себе он не прощает. — Что, малыш Томми, разве я не прав? — Закрой свой рот, Ричи, а не то… — Что, То-о-омми, — перебил Ричи, с упоением следя за красными пятнами, окрашивающими всегда бледное безэмоциональное лицо Риддла, — будешь делать свои ненормальности? В прошлый раз тебе это не сильно помогло. Послышались смешки, и, буквально почувствовав кожей эти глумливые ухмылочки, Риддл сдержал рык, застрявший вибрацией у кадыка, уже готовый исполнить своё недавнее желание и вцепиться в этого недоумка, когда справа послышался тихий бубнёж сжимающего простыни мальчишки: — Я думаю, что сам разберусь, с кем дружить. Джефф Ричи презрительно усмехнулся Тому и неодобрительно покачал головой. — Как знаешь, но я бы посоветовал не связываться с этим уродом. Уже когда Ричи отошел обратно к своим дружкам, Том разжал кулаки и уставился на продавленные полумесяцы на своих ладонях. Заворожённо он следил, как капельки крови собираются в уголках свидетельств его ярости. — Я Гарри. Гарри Эванс. А ты? Том оторвался от созерцания узких ладоней, из-под опущенных ресниц посмотрев на раздражающего мальчика, отмечая про себя его ужасную неопрятность и неуклюжесть в каждом жесте. Окинув паренька полным ненависти и превосходства холодным взглядом, он всё же соизволил ответить: — Том Риддл. Почувствовав любопытство Эванса, Том поспешил отвернуться в другую сторону. Взгляд как-то само собой приковало затянутое непроглядными тучами небо. «Будет гроза», — подумал мальчик, прежде чем погрузиться в дрёму.***
Апрель, 1935 год Приют Вула, Англия
Том уныло ковырял ложкой серую пресную похлёбку, которую здесь гордо именовали кашей, и оглядывал зал. Солнечные лучи, игравшие на серых стенах, были столь неуместны и чужды этому месту, что ему резало глаза. Дети за столом оживлённо переговаривались, обсуждая нового питомца Билли Стаббса — пушистого белого кролика Снежка. Том ненавидел всех животных, кроме змей, с которыми, как он уже давно выяснил, умел говорить. Животные были большой редкостью в приюте, чему Риддл был несказанно рад. Тем не менее, иногда они появлялись, и Том предпочитал избавляться от них, вспоминая в такие моменты первую змею, с которой ему довелось говорить. Она была обычным ужиком, который храбро отпугивал шайку Клая до тех пор, пока кто-то не набрался храбрости выпотрошить её и подбросить Тому под кровать. Месть была сладка, и после того случая Клай стал сидеть тише воды ниже травы. Том усмехнулся воспоминаниям. Вдруг Риддл почувствовал на себе чье-то внимание и уже привычно глянул в сторону Эванса. Тот смутился и стыдливо опустил голову. Как же этот странный Эванс его раздражал. Весь месяц ходил за ним, Томом, хвостом и смотрел–смотрел–смотрел, каждый раз будто впервые видя. Главное, что взгляд его был самым обыкновенным и, как бы Риддл не присматривался, он никак не мог уловить в нём то, что видел месяц назад. В конце концов, не обнаружив за новеньким абсолютно ничего примечательного, тем более чего-то, что могло послужить причиной того взгляда, Том успокоился и списал всё на игру света и собственное воображение. Но, тем не менее, Эванс всё ещё оставался назойливым раздражающим фактором. За этот месяц новоявленный преследователь не обронил в его адрес ни слова, хотя Риддл вообще не был уверен, что видел, чтобы он хоть с кем-то разговаривал. Лишь на немногочисленных занятиях можно было убедиться, что новенький не нем. Из гуляющих по приюту сплетен и девичьих бесед он узнал, что Гарри Эванс — личность весьма и весьма сомнительная. В приют Ластера попал, когда ему был год, не имея с собой ничего кроме одеяльца. Всегда был закрыт и неразговорчив, слаб здоровьем и болезненно худ. В своём приюте, как и сам Том, был предметом насмешек и слыл местным «чудилой». Слухи эти распускала пятнадцатилетняя Сьюзан, тоже попавшая сюда вместе с новенькими. Информация была непроверенная и неправдоподобная, но больше ничего о нём разузнать не удалось, да и не нужно было это Риддлу. Из уже имеющихся сведений и собственных наблюдений можно сделать вывод, что Эванс — ребёнок совершенно обычный и даже ещё более никчёмный, чем остальные, который надеется найти себе такого же «чудаковатого» друга, как и он сам. В любом случае его нужно было отвадить, что Том и собирался сделать, убив двух кроликов одним выстрелом. Сегодня была суббота, и сразу после завтрака сироты толпой повалили на улицу. Билли Стаббс не был исключением. Минут десять он метался между кроликом и игрой в футбол, решив в итоге оставить Снежка на час в ржавой клетке с заедающим замком у себя на кровати. Сразу после ухода Стаббса Риддл сел на излюбленное место у окна и стал ждать, когда спальня полностью опустеет. Последние шаги стихли, но мальчик не торопился. Сидя с запрокинутой головой, Том прислушивался к звукам. Где–то за дверью послышался неспешный цокот каблуков, из открытого окна, выходящего во двор, доносились гулкие голоса и смех, а тихий шелест зелёного дерева у стены необыкновенно умиротворял. Наконец Том встал и подошёл к злополучной клетке. Щёлкнули не смазанные замки дверцы, которая, издав пронзительный скрежет, отворилась. Риддл легко просунул в небольшое отверстие тощую руку и, схватив длинными пальцами за шкирку этот мерзкий комок шерсти, направился на чердак. Коридоры на втором этаже были гораздо менее оживлёнными, но тем не менее чистыми и хорошо освещёнными, по крайней мере, в той части здания, где находились комнаты старших. Лестница на чердак располагалась в западном крыле рядом с несколькими комнатами и заброшенными кладовыми. Здесь было довольно жутко, и бóльшая часть старших предпочитала не захаживать в эту часть приюта, не говоря уже о том, чтобы занять комнату, пусть и намного более просторную. Пыльные деревянные доски под ногами заунывно скрипели, будто уже оплакивая мерзкого стаббсовского зверька. Чердак приюта Вула был доверху заполнен разнообразным барахлом различных степеней старости и бесполезности. Захламлённое пыльное помещение и обросшие множеством слухов, искажённые до неузнаваемости, некогда правдивые рассказы про него вгоняли детей в священный ужас, что неимоверно забавляло самого Риддла. Это было идеальное место для уединения, чему поспособствовали ещё пара относительно новых историй, распространившихся благодаря Тому. Намеренно оставив дверь приоткрытой, мальчишка огляделся в поисках верёвки, которая нашлась в одном из полусгнивших ящиков напротив поржавевшего металлического станка, предназначение коего мальчику было неизвестно. Риддл выдвинул вперёд другой такой же ящик, опустил кролика на него и, не теряя времени, напряг тугую пружину внутри себя, с упоением чувствуя, как откликается тягучая словно патока Сила внутри него. Она обволакивала нутро, заставляя почувствовать ни с чем не сравнимое тепло и покалывание в кончиках пальцев. Напрягшись ещё сильнее, Риддл направил её на верёвку, заставляя канат подняться под самую крышу и обвить одним своим концом стропилу. Извиваясь, словно огромная гадюка, верёвка подплыла к кролику и, повинуясь движениям рук Тома, одним цельным рывком обвилась вокруг шеи своей жертвы. Почувствовав неладное, висящее животное начало неистово биться в паническом припадке, пытаясь выпутаться из петли, но лишь сильнее врезаясь горлом в канат, продлевая собственные страдания. А потом Том посмотрел кролику в глаза. Зверь медленно терял контроль над собой и успокаивался, пока мальчик чувствовал странное возбуждение и энергию, текущую по венам. Безграничная власть над сознанием. Тотальный контроль над добычей. Риддл почувствовал на уровне инстинктов, что одной лишь его мысли хватит, чтобы зверь подчинился. Одного желания, одной мысли будет достаточно, чтобы исполнить его волю. И Риддл подумал. Подумал о смерти и о том, как удавка будет стискиваться на хрупкой шейке пушистого невинного создания, как пена, смешиваясь с кровью вытечет из приоткрытой пасти, окрашивая белый мех уродливыми алыми разводами, окропляя смертью скрипучий заплесневелый пол и оставляя за собой тяжёлый металлический запах, оседающий на кончике языка до тошноты кисло-сладким послевкусием. Кролик спрыгнул с ящика, на котором сидел до этого, повисая под стропилами на грубом тросе. Натянувшийся шнур, подобно хладной змее, всё сильнее врезался горло добычи, а когда она, наконец, сбросила с себя оцепенение и в отчаянии стала вырываться из пут, было уже поздно. Пена вытекала тонкой струйкой из уголка пасти. Послышался жалобный хруст позвонков, и она приобрела глубокий алый оттенок. Том жадно ловил каждое движение кролика до тех пор, пока тело его не замерло, содрогнувшись в последних конвульсиях. Он любовался так, как любуются критики картинами великих импрессионистов. Том находил нечто прекрасное в этой предсмертной агонии, в этом контрасте цветов, силы, возможностей и чувств. Раньше он не убивал так вдумчиво и тем более не использовал для этого Силу, но сейчас мальчик познал истинную красоту и эйфорию от власти над жизнью. Ничего не казалось ему естественней и лучше этого. Кролик был полностью в его руках. Жизнь словно песок утекала сквозь пальцы и только он, Том, был волен управлять скоростью падения песчинок. Вот пять минут назад зверь был полон сил, а сейчас душа уже покинула его тушку. В то время как Снежок отошел в мир иной, его хозяин в счастливом неведении радуется дню. Увидев, что животное окончательно безвольно повисло под стропилами, Риддл позволил садистской улыбке расползтись по лицу. Улыбке, искажающей красивые черты, превращающей их в подобие жуткой ритуальной маски африканских шаманов. Риддл с удовольствием вдохнул в себя этот неповторимый аромат, будто пытаясь вместе с пылью и спертой затхлостью чердачного воздуха вобрать в себя ту атмосферу мученической агонии, витающую вокруг, впечатать в свои лёгкие эту желчную вонь, вобрать эти мгновения целиком и полностью в каждую клеточку тела, запечатать в крови этот триумф, это возбуждение, нервозность и совершенное, такое, казалось бы, противоестественное сейчас, ликование. Пришёл в себя Том от чересчур громкого для этого места судорожного выдоха со стороны двери. Обернувшись, он успел заметить тёмную копну непослушных волос и улыбнулся, чувствуя, как решилась проблема надоедливого Эванса. Он кинул последний взгляд на лужицу крови и пены, успевших стечь со свежего трупа, и, развернувшись на каблуках туфель, пошёл к лестнице, ведущей вниз с чердака. Том Риддл остановился у порога общей спальни и оглядел помещение уже другим взглядом, нежели час назад. Более тяжёлым, более глубоким, более опасным. Но, как бы он ни вглядывался, Риддл не мог найти изменений. Солнце светило всё так же ярко, оконная рама была всё такой же облезлой, а детский смех, сопровождаемый умиротворяющим шелестом листьев, всё ещё доносился со двора. Любой, увидевший в этот миг Тома Риддла, не заметил бы в нём никаких изменений, ведь ни погода, ни обстановка, ни его поза или выражение лица, — ничего не выдавало его. Но сам Том знал, что он изменился. Он ещё не знал, почему сейчас и как именно, но был уверен, что изменения произошли где-то в самой его сути. Теперь он был другим. И ему нравилось осознание, что никто не увидит в нём этой разницы. И никто бы действительно не заметил разницы. Никто, кроме маленького мальчика с растрёпанными чёрными волосами, притаившегося в нише между стеной и платяным шкафом, обратившего внимание на обжигающе холодные глаза ребёнка, с пугающей нежностью улыбающегося ржавой пустой клетке. И увиденное навсегда останется в его памяти, сохранится где-то глубоко в подсознании, как нечто особенно важное и значимое. Потому что в тот день изменилась судьба не только Тома Риддла. Изменилась, возможно, судьба тысяч людей, а вместе с ними и судьба черноволосого паренька, который разглядел плескавшуюся на самом дне серых глаз кромешную тьму.***
Гарри Эванса всегда считали странным. Чем-то этот ребёнок неуловимо отличался от других. С раннего детства Гарри был закрытым и странно задумчивым. На фоне болезненно бледной кожи и худого лица слишком ярко выделялись чёрные лохматые волосы и яркие большие глаза. Глаза и были самым пугающим элементом его внешности. Неестественно яркие, странно зелёные, иногда они смотрели в упор слишком внимательно, слишком пристально, так, что поймавшие этот взгляд старались отныне как можно реже заглядывать в зелёные омуты. Если обычный зелёный ассоциировался у людей с жизнью и, быть может, природой, или драгоценными изумрудом и малахитом, то глаза Гарри были неестественного, мертвенно–тусклого оттенка, описать который не представлялось возможным за неимением подходящих слов. После рассказов старших ребят о ведьмах, сжигаемых на кострах за свои злодеяния, ребята стали считать его колдуном из-за столь пугающего взгляда. И были недалеки от истины. С детства Эванс чувствовал себя не таким, как все. Нет, он не считал себя чем-то лучше других и не чувствовал себя уникальным. Он просто был другим и с детства осознавал это. Вокруг него часто происходили странные вещи. Он видел больше, чем другие, слышал больше, больше ощущал и даже мог это понять. Единственным способом избежать косые неприязненные взгляды было сокрытие своей истинной, пусть и не до конца понятной, природы. Мальчик знал о людской ненависти не понаслышке. Несколько раз взрослые ребята, желая проучить «зарвавшегося ненормального щенка», подставляли его перед мисс Джексон. В наказание было принято пороть розгами или сажать в тёмный чулан. Гарри не боялся чулана — отчего–то темнота никогда не пугала его, лишь приносила чувство защищённости и покой, но, тем не менее, Гарри ненавидел боль. Он мог терпеть её, мог не издавать ни звука до восьмого удара хворостины — что, по приютским меркам считалось не стыдным и даже весьма солидным показателем выдержки — но всё–таки он ненавидел боль. Эванс никогда не признавался, но звук рассекаемого хлыстом воздуха часто преследовал его в кошмарах, что, пожалуй, он не любил едва ли не сильнее: Гарри Эванс ненавидел страх, презирал само существование возможности цепенеть от ужаса. Поэтому он предпочитал не избегать столь ужасающей по его меркам процедуры, надеясь в один прекрасный день избавиться от иррационального страха. Надеялся выбить его так же, как мисс Джексон выбивала его ненормальность. В таких давящих условиях не давать выход своим странностям было довольно тяжело. После первого такого выброса энергии Эванс стал сдерживаться, но с каждым днём делать это становилось всё труднее. Гарри чувствовал, словно какой–то горящий шар раздувается внутри него всё больше, и с каждым сдержанным порывом это ощущение лишь усиливалось. Вскоре мальчик стал опасаться, что однажды не будет в состоянии сдержать его, а за происшествие, вызванное таким огромным количеством неопознанной энергии, его обязательно бы пороли несколько недель подряд, прямо как Растяпу-Эрни, про которого в приюте ходило множество страшилок. Со временем Эванс учился дозировано выпускать эту накапливающуюся мощь через кончики пальцев. Ничего особенного, кроме поднятия небольших предметов и, возможно, ещё нескольких интересных, по его мнению, вещей, у Эванса не получалось, но и этого вполне хватало. Перевод в приют Вула был одним из самых волнительных событий в жизни Гарри Эванса. Мальчик надеялся, что в новом месте он сможет, наконец, познакомиться с кем-нибудь и, если повезёт, «сбросить» с себя репутацию чудика. Теперь, когда он мог контролировать себя, прятать сущность могло быть намного легче. Несмотря на то, что приходилось скрывать правду, Гарри до недавнего времени совсем не расстраивался из–за своей ненормальности, ведь быть странным, как он считал, было гораздо интереснее, чем, к примеру, жить как сторож их учреждения, мистер Дрю. Ведь раньше у него успешно получалось сосуществовать с этим. Как бы то ни было, все его планы разрушились, стоило Эвансу связаться с местным, как он узнал вскоре, «ненормальным» Томом Риддлом. Предчувствие буквально вопило об опасности Риддла, вокруг которого стоял такой знакомый по собственному опыту кокон отчуждения. Казалось, что воздух рядом с ним становился более тяжёлым, а стены начинали давить. Аура, так похожая на его собственную, но более сильная и плотная, заставляла ноги подгибаться, а руки мелко дрожать. Оглянувшись на столпившуюся кучу мальчишек, Гарри понял, что лишь он один может чувствовать это так ярко. Побороть собственную отвратительную робость в этот раз оказалось гораздо сложнее, но, взяв под контроль ватные конечности, он сглотнул ставшую горячей и вязкой слюну и побрел к предпоследней от окна кровати. А затем ничего ещё не подозревающий о будущем Гарри Эванс со всей доступной ему уверенностью и бесстрашием заглянул в до странности знакомые глаза напротив, с непонятным ему самому удивлением отмечая расширившийся зрачок, постепенно поглотивший потемневшую до оттенка грозовых туч радужку.***
Апрель, 1935 год Приют Вула, Англия
Душераздирающий пронзительный визг. Сомневаться в природе этого нечеловеческого вопля не приходилось. Словно по команде все разом оторвались от своих дел и обратились в слух. Том Риддл никогда не кричал от ужаса, радости или чего бы то ни было, поэтому ему было сложно представить себе хотя бы приблизительный спектр эмоций Стаббса в этот момент. При мысли о страданиях этого жалкого ребёнка, Том улыбнулся. Стаббс уже второй день обыскивал приют в поисках своего, как он думал, заблудившегося кролика. Судя по всему, он наконец набрался достаточно храбрости заглянуть на чердак. Был уже практически отбой, когда мисс Марта за локоть ввела в спальню трясущегося как осиновый лист хнычущего мальчика. Замершие дети нерешительно переглядывались и шептались, смотря на Стаббса с беспокойством, а кто и лёгким испугом. «Жалок. Как же он жалок», — думал Том, смотря прямо в зарёванное опухшее лицо своего врага, разглядывая покрасневшие глаза и нос. Даже отсюда Риддлу было хорошо видно, как дёргаются губы, беззвучно пытаясь что-то сказать окружающим. Но никто, разумеется, не замечает этого, и слова вперемешку с раздражающими всхлипами тонут в гомоне голосов вышедших из ступора детей. Словно что-то щёлкает в голове этого стада, и каждому становится жизненно необходимо поделиться своими нелепыми догадками и идиотскими домыслами, в то время, как главный виновник переполоха, находящийся в состоянии рассказать всё сам, стоит прямо перед их слишком длинными носами. — Молчать! Замолкните все! Звонкий голос Марты подействовал на всех словно ушат ледяной воды и заставил десятки пар глаз вновь уставиться на глотающего слёзы, слюни и собственные сопли Стаббса. Он то пытался оттереть что-то от своих дрожащих рук, судорожно цепляясь за серый форменный пиджак, то начинал яростно стирать влагу со щёк. Ничем не прикрытый ужас и смятение во взгляде довершали картину, и Том не сдержался от презрительной усмешки, которую Стаббс всё равно не увидел. — Кто? — молчание, казалось, стало осязаемым. — Я спрашиваю, кто из вас это сделал? Несмотря на холодный спокойный тон, дрожащий голос выдавал её ярость. Это было действительно жутко, ведь разозлить девушку до такой степени удавалось далеко не всем. Марта была бывшей воспитанницей приюта и любимицей старухи Коул. Всегда кроткая и терпеливая, она тщательно выполняла все поручения смотрительницы. С пятнадцати миссис Коул поручала Марте заботу о младших и не очень сложную работу по хозяйству, а по достижении совершеннолетия предложила остаться здесь. Изменилась только её комната в приюте и обращение к ней, хотя старшие, помнившие её ещё в бытность воспитанницей, иначе как по имени называть её отказались из принципа. И вот сейчас всегда терпеливая и скупая на эмоции Марта стояла посреди комнаты и горящими яростью глазами оглядывала детей. Никто ещё не знал, в чём дело, но прониклись, кажется, все. Или не знал почти никто. Том скосил взгляд влево и уставился в угрюмое лицо Эванса. Было странно, но тот не рассказал никому об этом случае с кроликом, свидетелем которого стал, не закатил Тому истерику и даже не стал шарахаться от него, как от прокаженного. Риддла, справедливо отметить, такое поведение трусоватого на первый взгляд мальчика не на шутку настораживало. Если сначала он ещё мог ждать шантажа и требований заплатить за молчание, то теперь для этого было слишком поздно. Возможно, он всего лишь настолько боится его гнева? Боится, что, расскажи он кому–нибудь, Риддл сделает с ним то же, что и с кроликом? Конечно, Том понимал, что такая реакция была бы вполне ожидаемой и оправданной, но Эванс не выглядел ни напуганным, ни удивлённым. В целом, Гарри Эванс вёл себя так же, как и весь месяц до этого, лишь бросаемые на Тома взгляды стали более долгими и хмурыми. Конечно, умом Риддл понимал, что Эванс не так прост, как ему думается, но предпочитал задвинуть эти размышления подальше, по крайней мере, сейчас. Словно почувствовав его мысли, мальчишка незаметно повернулся и вперился в Риддла ответным взглядом. «Не отводит», — отстранено заметил Том, когда вновь погрузился в созерцание странной зелени. Однако их переглядывания были нещадно прерваны всё тем же подрагивающим голосом. — Хорошо, вы можете молчать, — Марта гневно поджала губы и прищурила без того узкие глаза. — Я иду за миссис Коул, и даже если виновник не среди вас, мы найдём его, и он будет жестоко наказан за такую… За этот воистину гнусный поступок. Развернувшись обратно к двери, воспитательница быстро засеменила к комнатам смотрительницы в другую часть здания, в то время как самые шустрые уже успели подорваться с места и пытались разговорить Билли. Но тот отмалчивался и лишь затравленно оглядывался на возбуждённую толпу. Подавив зарождающуюся икоту и вновь овладев своим голосом, Стаббс едва слышно промямлил: — Я… Снежок пропал. Я нашёл его на чердаке. П–повешенного. На секунду воцарилась полнейшая тишина, сразу же разорванная шквалом предположений, вскриков и охов заинтригованной ребятни. Мало кто воспринял эту новость всерьёз. Конечно, кролика жалко, но когда в последний раз в приюте случалось что-то подобное? Лишь некоторые, оказавшиеся самыми догадливыми, насторожились, вновь посмотрев в необычайно бледное лицо Билли Стаббса. Сам владелец несчастного зверя в образовавшемся переполохе выбрался из плотного кольца любопытствующих и подобрался к своим дружкам. Необычайно тихие, они сидели на своих кроватях, с недоумением и немым вопросом в глазах поглядывая на своего «главаря». Когда этот он подошёл ближе, Том наконец смог разглядеть в чём были вымазаны стаббсовы руки. Риддл неотрывно следил, как Стаббс нервно размазывает кровь по своему запачканному в пыли и чём–то ещё пиджаку, чувствуя, как иррациональное светлое лёгкое чувство наполняет грудь. Необычайное удовлетворение переполняло его неготовое к таким эмоциям сознание. Оно затапливало и шло через край, ища выход в мышцах его лица, растягивая их в непривычной улыбке, больше похожей на звериный оскал. Будто затылком почувствовав чужое внимание, Стаббс вскинул голову и вздрогнул — так странна и ужасающа была улыбка на столь прекрасном лице. Бледные щёки стремительно налились краской, пухлые губы дрогнули, а взгляд наполнился лютой яростью. — Ты… Том позволил улыбке перерасти в прежнюю презрительную усмешку, прежде чем в каком–то ребяческом порыве неслышно шепнуть «Я». — Ублюдок, — едва ощутимое шевеление губ стало увереннее, и с грязного языка Билли наконец сорвались слова, становясь всё громче и переходя в крик, — ублюдочная мразь. Подонок! Это ты сделал, да?! ТЫ! Я знаю, что это твоих рук дело! Как ты это сделал, а?! Сжав кулаки, Стаббс стал медленно надвигаться на Риддла, продолжая поливать того всеми возможными ругательствами сквозь сжатые зубы. Вновь послышались семенящие шажки и стук каблуков, отражающийся от стен пустого в столь поздний час коридора. Широкая двустворчатая дверь распахнулась и на пороге показалась сухопарая фигура смотрительницы. Её необычайно прямая спина и напряжённые плечи словно окаменели вместе с выражением лица, когда она увидела Билли и Риддла так близко. — Билли, отойди от него, — Стаббс сначала непонимающе нахмурился, но, вновь взглянув в лицо врага, отчего–то вздрогнул, отвернулся сторону и поспешно попятился к своей койке. Марта выглянула из-за плеча миссис Коул и неприязненно процедила сквозь плотно сжатые зубы, выплюнув его фамилию, будто она была самым грязным ругательством из всех ей доступных: — Это был ты, Риддл? Это правда сделал ты? Том неспешно развернулся и уставился прямо в узкие прорези глаз девушки. Краем сознания он успел в очередной раз подивиться молчаливости Эванса, прежде чем холодным тоном ровно ответить: — Он сделал это сам, мисс Марта. Девушка поёжилась словно бы от холода и так же, как и Стаббс мгновенье назад, отвела взгляд. Никогда и ни за что она не призналась бы, но сейчас Риддл ужасно пугал ее. — Кто сделал это сам, Риддл? Ты думаешь, Билли сам убил своего питомца? — интонации Коул приобрели столько яда, сколько никто ещё не слышал в её голосе. — Нет, миссис Коул. Кролик сделал с собой это сам. В любом случае, мы должны понять его. Смерть любому покажется лучше жизни с этим. Неприязненный взгляд из-под ресниц сделал своё дело, и трясущийся от гнева Стаббс уже не мог держать себя в руках. Забыв о своём недавнем страхе, он подскочил к Риддлу, чтобы в следующее мгновение схватить того за горло и со всей своей силой прижать к стене, поднимая над полом и выбивая воздух из лёгких. — Это всё ты, урод! Не притворяйся, что не знаешь! Ненормальный больной ублюдок, это ты!!! ЭТО ТЫ! Урод, слышишь?! Ты слышишь меня, урод?! Кислорода не хватало, когда перед глазами закружились чёрные точки. Испуганные и гневные крики воспитательниц, тирада Стаббса, громкие подбадривающие восклицания детей — всё смешалось в один чудовищный звон, разрывающий на куски барабанные перепонки. Но весь этот калейдоскоп померк, в одно мгновение став фоновым шумом, словно помехи на радиостанции; даже нехватка воздуха и горящие огнём шея с саднящими лёгкими перестали быть чем–либо важным, чем–либо значимым. Пришло лишь осознание того, что происходит, как разум затмила красная пелена, притупляющая все чувства кроме различных вариаций одного из них. Гнев. Ярость. Ненависть. Кровь с новой силой застучала в висках, своими ударами пробиваясь сквозь этот сводящий с ума визг в голове, вколачивая куда–то под черепную коробку тошнотворные слова, Урод. Урод. Урод. Урод. Убить. Урод. Убить. Урод. будто гвозди в крышку его воображаемого гроба; под эту бесконечную мантру вытаскивая наружу словно пинцетом всю ту гниль, всю ту мерзость, которой он был облеплен, из которой он состоял, в которой погряз; безжалостно залезая в закрома его памяти, доставая на свет самое худшее, что было в нём, потроша самые сокровенные страхи, отдирая от пола надежды и самые безумные желания, лишь чтобы вновь растоптать острыми каблуками реальности. Бум. — Эй, Риддл! Смотри, что у нас есть. Вафельный рожок с клубничным мороженным приманивал своим, думалось в ту минуту, божественным блеском. Не было сильнее искушения, чем протянуть руку и ощутить эту сладкую влагу на сухом еле ворочающимся от обезвоживания языке. Но, вместо того чтобы отвернуться, мальчик, будто приклеенный, наблюдал, как розовая капелька драгоценной сладости легко стекает вниз по рожку, в любую секунду так и норовя соскользнуть вниз и быть погребённой под слоем дорожной пыли. «Преступная расточительность», — успел подумать Том прежде, чем потная пыльная рука против воли потянулась к заветному лакомству… …которое тут же отдалилось ровно настолько, чтобы он снова мог потянуться за ним. Непонимающие серые глаза встретились с насмешливыми карими: — О, нет, Томми. Уродам вроде тебя такое не положено. Бум. Солнце уже достаточно высоко поднялось над горизонтом, предвещая скорое наступление обеденного сна, на который, впрочем, сегодня никто не хотел идти. Смешливые голоса играющих детей нагоняли какую–то тоску, совершенно не подходящую для такой погоды. Сам Том, сидящий в тени на бетонных ступенях крыльца, заворожённо следил за гоняющими новенький мяч ребятами. Что же в этом такого интересного? Неужели это действительно стоящее занятие? Возможно, он всё–таки мог бы?.. Размышления Риддла прервал этот самый мяч, подкатившийся к нему по сочной траве и мягко ударившийся о ногу. Внутри что–то затрепетало, когда он аккуратно, будто боясь, что резиновый шар откусит ему руку, поднял его и сжал в тонких маленьких ладошках. — Эй, отдай мяч, Риддл! Всё очарование момента было разрушено гневным криком идущего в его сторону Россета. Подняв голову, мальчик встретился со множеством направленных на него яростных взглядов. — Слышал, что чужие вещи трогать нельзя, а, урод? Том ощущал, как рассыпается и ускользает то хрупкое, трепещущее при прикосновении к приятной гладкости мяча чувство. Какими идиотскими вдруг показались предыдущие робкие мысли, каким жалким показался себе он сам. Злость и непонятная пустота поглотили разум, когда, повинуясь одной лишь воле, резина лопнула в его руках. Бум. «От этого места пахнет безысходностью, страхом и смирением», — как никогда ясно понял Том, стоя у приютских ворот. Как же он мечтал никогда больше не видеть этого серого здания. Облезлые буквы над входом складывались в ненавистное название, режущее глаза. Всего один шаг отделял его от добровольного заточения здесь. И он шагнул. После уюта особняка Мейсонов коридоры со скрипящими половицами казались слишком узкими, слишком грязными, слишком мерзкими. Уже отвыкший за месяц от шепотков в свою сторону Риддл старался, как делал это раньше, обособиться ото всех, но всё–таки слишком громкие порой голоса игнорировать было невозможно. — Мелинда, а почему этот мальчик вернулся? — большие наивные глаза маленькой девочки поймали такой же взгляд старшей сестры. Мелинда Хейл усмехнулась и, посмотрев в спину прошедшему мимо них Риддлу, чётко ответила сестре: — Потому что он урод, Лиззи. Бум. Слова вперемешку с бешеным биением сердца набатом звучали где-то на краю сознания, призывая отплатить за оскорбление кровью. Том не заметил, что уже не удерживается над полом чужими руками, а стоит, опершись на стену всем телом. Перед глазами ещё маячили образы и самые скверные напоминания о том, кем он всегда был для них, кем он навсегда останется. Ком вставший в горле мешал вдохнуть больше спасительного кислорода в горящие лёгкие. Никак не получалось выкинуть все эти лица из своей головы. Уже неясно было, где заканчивался шум пульса, а где начинались звуки голосов в его воспалённом мозгу. Со стороны казалось, что он дышит, но он задыхался зловонием своей же жизни, своей слабости, своей ничтожности. В то время как вокруг стояла оглушительная тишина, сам Риддл уже был оглушён многочисленными выкриками Урод. Урод. Убить. Убить. Урод. Убить. Убить. Убить. своих внутренних демонов. Ярость. Обнажённая ярость, чистая ненависть. Том Риддл считал, что испытал и почувствовал все оттенки и грани этого чувства. Как же он ошибался. Ещё никогда желание причинить боль не было столь огромным. Никогда ещё ему не хотелось чего–то настолько сильно. Это чувство не сравнимо даже с невыносимой жаждой в самой сухой и жаркой пустыне мира. Особенно с жаждой. Разломать каждую кость в теле, стереть в порошок череп, выпотрошить Стаббса и всех, кого он когда–либо знал, выжать каждую каплю его жалкой крови лишь за одно то, что Риддлу пришлось почувствовать по вине этого существа. Тому справедливо казалось, что невыполнение столь сильного порыва приведёт как минимум к остановке сердца, что от переизбытка эмоций оно перестанет функционировать. Дыхание было столь быстрым, будто грудная клетка вот–вот разорвется и обнажит перед всеми его вывернутую наизнанку душу. И хотя для Тома Риддла пролетело несколько вечностей, для других не прошло и минуты. Неестественная стеклянная тишина окутала помещение с замершими словно олени в ослепительном свете фар людьми. Билли Стаббса уже успели оттащить в дальний угол спальни, но Том Риддл всё еще стоял у стены, не поднимая головы. Как античная скульптура: такой же бледный и недвижимый, холодный и завораживающий взгляд, гипнотизирующий своей красотой, как у удава очаровывающего жертву. Тяжёлый воздух уже начал искриться, когда затаившие дыхание дети заметили покрывающиеся инеем стёкла. Ледяные мурашки пробирали до костей, но никто не спешил вырваться из оков резко загустевшего кислорода. Наоборот, каждый чувствовал — одного резкого движения хватит, чтобы капкан с громким лязгом захлопнулся. Гарри знал, что боль, которую он наверняка почувствует, не сравнится ни с одной пережитой в жизни поркой, но также он понимал всю необходимость этого действия. Поэтому, изо всех сил зажмурившись, он дрожащей рукой дотронулся до такой же горячей, как у него, кожи. Отчего–то никто не уловил момента, когда Гарри успел оказаться рядом с Томом и взять того за руку. С этим касанием вверх взвились два ветра, столкнулись две яростные стихии, срывая с кроватей одеяла, поднимая столпы пыли и обдувая ошарашенные лица. Но даже поднявшийся было гул не смог заглушить чудовищного крика Эванса. «Если Ад существует, и он таков, то я не хотел бы стать грешником», — была последняя связная мысль в голове Гарри, прежде чем сознание утонуло в боли. Он воображал, как его сдавило со всех сторон, а кожу пронзают раскалённые добела иглы. Он отчетливо чувствовал каждую горящую мышцу. Тело само по себе изгибалось на полу в ужасных конвульсиях, трепыхалось рыбой, выброшенной на берег, ломая тонкие кости, когда сам Эванс мог чувствовать лишь закипавшую в венах и артериях кровь. Сквозь пелену агонии прорвался до странного знакомый пронзающий все его существо крик, но разобрать насколько тот явен он уже не успел. Когда вихрь силы наконец утих, Том Риддл очнулся от своего транса. Абсолютно опустошённый, выжатый словно лимон, он посмотрел в пространство перед собой. Вряд ли он смог бы когда–либо объяснить, что почувствовал при взгляде на некогда раздражавшего его Эванса, теперь изломанной куклой лежавшего в луже собственной крови. Каким бы хладнокровным ублюдком его ни считали другие и ни считал себя он сам, Риддл был ребёнком, которого еще долго будет преследовать эта кровавая картина. При виде вывернутой под неестественным углом ноги и торчащей откуда–то из предплечья серовато–алой кости к горлу подкатывала желчь, но Том всё не мог заставить себя отвернуться. Это было гораздо лучше мелкого грызуна, это приводило его в первобытный восторг. И этот восторг вызывал омерзение. Омерзение и страх. Лишь когда всхлипывающая Марта упала на колени рядом с бесчувственным мальчиком, двери зала распахнулись и вбежали другие преподаватели, а крики приютских достигли своего пика, Риддл нашёл в себе силы поднять растерянный шальной взгляд на миссис Коул. Всё ещё шокированная, она, словно не понимая, что происходит, беспомощно оглядывалась на всё заходящих и заходящих в спальню людей, но, почувствовав внимание, повернулась в сторону Тома, и тогда он все-таки увидел в ней то самое, всегда тщательно от него сокрытое чувство. Ссутулившись, Миссис Коул с наполненными животным ужасом глазами и подрагивающим острым подбородком впервые так прямо и открыто смотрела в его лицо. Жадно запоминая каждую черточку ее выражения, смакуя ее панику, смакуя долгожданный момент триумфа, Том уже забыл о собственном страхе. Чужой страх лучше своего, как Эванс лучше грызуна. Краем глаза он заметил лежавшую на груди миссис Коул, крепко что–то сжавшую правую руку. Приглядевшись внимательнее, мальчик узнал всегда висящий на шее смотрительницы деревянный крест. Том Риддл легонько дернул уголком губ, выражая свое презрение, с удовольствием отмечая нервную дрожь, прошившую женщину. Его ухмылка стала лишь шире.
