2
30 марта 2019 г., 15:20
I will battle for the sun And I won’t stop until I’m done You are getting in the way And I have nothing left to say
«Battle for the Sun» by Placebo
Апрель, 1935 год Приют Вула, Англия
Перед глазами всё ещё стояло видение истерзанного тела Эванса, неподвижно лежащего на полу посреди комнаты. Стоило только-только заставить себя перестать думать об этом, как из-под век выплывали услужливо подкинутые подсознанием образы. Достаточно было опустить ресницы, чтобы увидеть нахохлившегося хмурого мальчишку. Однако угрюмое лицо из недр сознания чем-то неуловимо отличалось от обыденного выражения реального Эванса. Точно подтверждая эти догадки, тонкие веки опустились и из светящихся глаз скатилась красная слеза, оставляя на щеке отвратительные багровые разводы. Том изо всех сил старался не поддаваться собственному воображению, но взгляд сам собой опустился на белую идеально выглаженную рубашку, на которой особенно чётко виднелись все изгибы беспрепятственно растекающегося по хлопковой ткани кровавого пятна. Казалось, что этот огненный бутон мака, расцветший на эвансовой груди, вобрал в себя все самые насыщенные краски закатных лучей — настолько ярок он был — и чем сильнее алел этот цветочный пожар под мальчишеским сердцем, тем белее и тоньше казался Эванс, затмеваемый всё шире расправляющимися бордовыми лепестками. Хотя в ту минуту Гарри Эванс и сам был подобен какому–то экзотическому цветку. Хрупкий, опутанный сетями переплетающихся под полупрозрачной кожей сосудов словно вычурными узорами умелого мастера, он напомнил Тому редкую орхидею, изображения которой Риддлу когда-то довелось видеть в чужих учебниках. С трудом оторвавшись от созерцания кровоточащей раны воображаемого Гарри, Том вновь обратил внимание на его почти что мертвое бледное лицо. Одни лишь бескровные губы, безостановочно что-то шепча, указывали на течение жизни в этом теле. Риддл совершенно точно не хотел знать, что же пытается сказать ему Эванс. Он последний раз взглянул на догорающий костёр его груди, прежде чем тот распался на мириады багровых искр, когда Том зажмурился в попытке очнуться. Вышел из транса Риддл посреди такого же, как и все остальные в этом приюте, пыльного коридора. Всё ещё дезориентированный, Том не сразу заметил, что его буквально тащат за локоть, вцепившись в многострадальную конечность воистину железной хваткой. Боль в сдавленной руке помогала опять не кануть в такое соблазнительное сейчас забытье. Обернувшись, Риддл опознал шедшую рядом смотрительницу. Миссис Коул была чрезвычайно бледна, что было очень заметно на фоне чёрного полностью закрытого платья в пол, из-под которого виднелись острые носки такого же цвета туфель, цокот каблуков коих заглушал всё сильнее отдаляющиеся голоса. Несмотря на то, что левая её рука до синяков стискивала тонкий локоть Риддла, мальчик про себя отметил, как сильно дрожала до сих пор лежавшая поверх креста на шее правая. Прислушавшись к себе, Том с удивлением отметил, что и его самого изрядно потряхивало, то ли от всё того же треклятого Эванса, то ли от огромного выброса силы. Низ живота нещадно крутило от необоснованного волнения, а ватные ноги совсем не хотели поспевать за стремительным шагом миссис Коул. В таком полуобморочном состоянии Том прошёл ещё несколько поворотов, прежде чем они наконец остановились у крепкой дубовой двери с металлическим замком. «Карцер», как с давних пор величали его дети, был вторым страшнейшим местом приюта Вула, на самом-то деле являющимся грязным чуланом. В карцер по обыкновению попадали самые буйные воспитанники, для того чтобы посидеть в одиночестве и «поразмыслить над своим поведением». Место было действительно неприятным, но вполне терпимым, не считая поселившихся там в огромном количестве пауков, тараканов и крыс. Однако темнота, подозрительные шорохи и психологическое давление делали своё дело, и проведшие ночь в чулане дети, наиболее предрасположенные к приукрашиванию своих историй, по утру в подробностях рассказывали, как чувствовали на себе чей-то голодный взгляд или едва не были укушены какой-нибудь ползучей тварью. Многие сироты искренне верили в эти истории, как и в существование Чердачного Чудища, призрака Вула и многие другие местные страшилки, потому что никогда не были в самом чулане — лишь видели тяжёлую всегда запертую деревянную дверь с не менее тяжёлым, покрытым многолетней ржавчиной замком. Том Риддл же был самым частым посетителем карцера. Иногда, когда мальчик коротал время в тёмной комнате, ему казалось, что в эту своеобразную камеру сажают лишь его. Часто после устраиваемых им несчастных случаев Тома запирали в каморке на два или три дня, пронося туда еду и позволяя выйти лишь в уборную два раза в день. Риддл считал унизительным, что его словно какую-то шавку сажают под замок, но ничего поделать с устоявшимся положением вещей пока не мог. Благополучно пропустив момент, когда миссис Коул удалось унять дрожь и вставить ключ в замочную скважину, Риддл с отстранённым интересом наблюдал, как смотрительница отворяет дверь, покрытую облупившейся выцветшей краской. Перед тем как Тома с силой толкнули в тёмную каморку в тусклом свете, льющемся из коридора, он успел заметить на обшарпанной серой стене очередной деревянный крест, явно повешенный здесь только для него. — Господь всё видит, Риддл, — миссис Коул избегала смотреть на мальчика, слишком пристально изучая четырёхконечный кривоватый крест, — молись, чтобы он простил твои грехи и помог очистить твою прогнившую душу. Смотрительница перевела загнанный взгляд на Тома и в следующую секунду со скрипом громко захлопнула за собой дверь, словно отрезая и изолируя мальчика от окружающего мира, от любых источников света, оставляя его на растерзание собственных, пока еще дремлющих демонов. Том был смышлёным мальчиком и всегда старался думать рационально, но перед темнотой карцера отступало всё логическое мышление Риддла. Стоило оказаться одному в неосвещенном помещении, как голову наполняло всё, что Том так тщательно запирал в глубинах разума. Постыдные желания, тщательно подавляемые при свете дня эмоции: неуверенность, страх, обида — всё это разрывало на куски, отдаваясь тупой болью в груди. Когда последний лучик света на деревянном полу канул во мрак, Том Риддл позволил себе упасть на излишне накрахмаленные простыни измятого матраса в самом углу чулана. Глаза ещё не привыкли к темноте и осмотреть тесную подсобку не представлялось возможным, хотя не то чтобы он в этом нуждался. Мальчик закрыл глаза, надеясь, что это поможет остановить возобновляющийся поток самых худших воспоминаний, так неосмотрительно разворошённых мерзким Стаббсом. Со Стаббса мысли ожидаемо перекинусь на остальные издевательства сирот, но Том был настолько измучен и истощён, что даже не заметил, как, неосознанно пытаясь сжаться в комок, снова провалился в сон.***
Лил дождь. Биение капель о стекло всегда раздражало Тома, но сейчас он не спешил слезать с неизменно холодного подоконника. Сосредоточившись на потоках воды, отбивающих о крышу заунывный ритм, Риддл не сразу уловил нечто неестественное вокруг себя. Лишь через пару минут он почувствовал слишком сильное давление воздуха, из-за которого лёгкие с трудом наполнялись кислородом. Том повернулся и вздрогнул. Посреди комнаты лежал его воображаемый Эванс, теперь ещё более обезображенный, чем в недавних фантазиях Тома. Глаза его на этот раз были подобны полустёртому бутылочному стеклу. Безжизненные и мёртвые, подёрнутые белёсой дымкой словно грязными водянистыми разводами, они впивались в самую душу, хотя взгляд их был направлен в никуда. — Тебе не место здесь, урод. Риддл повернулся к источнику звука и с привычным раздражением уставился на Стаббса, окружённого почему-то молчавшими до сих пор детьми. — Урод здесь только ты, Стаббс, — хотелось ударить по своему врагу как можно сильнее, чтобы вспороть едва затянувшиеся раны. Взгляд уловил запёкшиеся кровяные разводы на кончиках кривых пальцев. — У тебя руки в крови. Наверное, не очень приятно чувствовать, как кровь твоего обожаемого питомца стягивает кожу? Риддл растянул губы в оскале, обнажающем ровные зубы, но ожидаемой реакции не последовало. Оскорблённый, по мнению Тома, ребёнок так и не шелохнулся, как и сироты вокруг. Все так же молча и без эмоций дети продолжали взирать на Риддла, и лишь дёрнувшийся вверх уголок рта Билли Стаббса позволил убедиться, что Том действительно сказал это вслух. Столь неестественная ухмылка на кривом лице Стаббса была необычайно пугающей, что подтвердили побежавшие по спине мурашки, тщательно отгоняемые Риддлом. — Я их смогу отмыть, Риддл, а вот ты свои — уже нет. Том с непониманием перевёл взгляд вниз. Содрогнувшись, он с несвойственной ему паникой уставился на свои по локоть измазанные кровью руки. Казалось, что красная субстанция въелась в него, пропитала бледную кожу отвратительной липкостью и сладковатым, почему–то показавшимся сейчас гнилым запахом. — Ты убийца, Том Риддл.***
Мальчик рывком сел на тоненьком матрасе, скорее чувствуя, чем видя в этой окружающей его кромешной тьме, как перед глазами замаячили чёрные точки от столь резкого подъёма. Накатившая с новой силой слабость вынудила откинуться обратно на простыни и уставиться перед собой в попытке восстановить сбившееся дыхание и успокоить бешеное сердцебиение. Парой глубоких вдохов-выдохов Тому всё же это удалось, а тёмная пелена перестала застилать взор, что позволило привыкшим к темноте глазам рассмотреть очертания заплесневелого потолка. Кошмары не часто мучили Риддла, не имевшего проблем в отделении сна от реальности, однако сегодняшние видения, не перестававшие приходить к нему в течение всего слишком тяжёлого и определённо затянувшегося дня, были слишком реалистичны для уставшего и выжатого словно лимон ребёнка. Том невольно погрузился в воспоминания о своём недавнем кошмаре, признавая, что даже не задумывался о подобном исходе привычной, возможно, чуть более жестокой, чем обычно, стычки со Стаббсом. Риддлу всегда казалось, что сила находится под достаточным его контролем, чтобы, если и не проявляться по первому же «зову» хозяина, коим самонадеянно считал себя Том, то хотя бы не проявлять себя спонтанно. Осознание того, что это нечто не поддалось контролю и, вероятно, убило Эванса, пугало. Смерть раздражающего Гарри никак не хотела укладываться в голове и никак не вписывалась в привычную картину мира. Ну не мог же он и вправду погибнуть из–за него, Тома Риддла? Наверняка, Том лишь накручивал себя из-за царившего вокруг мрака, истощения и бурной фантазии. Вопреки своим мыслям, Риддл с пугающей чёткостью ощутил липкость судорожно сжатых рук. На ум сразу пришёл металлический запах, заставивший голову вновь начать кружиться. Том перевернулся на бок, стараясь не смотреть на ладони. Конечно, он понимал, что потные и грязные после всей этой заварушки, они не могли ощущаться никак иначе, но всё-таки поднести их к глазам не хватало духу. Стараясь отвлечься от бессмысленных стенаний, Риддл скользил взглядом по стенам карцера, пока не наткнулся на висящий под самым потолком крест. Миссис Коул была чересчур ярой, на взгляд Тома, католичкой, поэтому старалась привить детям в приюте соответствующие взгляды на мир и религию. По воскресным утрам она неизменно собирала всех желающих сходить на службу в ближайшую церквушку, находившуюся в часе ходьбы от приюта Вула: пригород Лондона простирался на довольно большие расстояния, а некоторые участки были мало заселены и соответственно довольно безлюдны, как и тот, где располагался приют. Сам же Том предпочитал избегать этих походов, что удавалось с переменным успехом. Обычно после замеченных детьми или воспитателями странностей, по умолчанию связываемых с Риддлом, смотрительница предпочитала принудительно будить его ранним утром для трёхчасовой абсолютно бесполезной прогулки. Раньше Том безразлично относился к любым вероучениям и этой слабости некоторых, однако после первых же походов в церковь его мнение переменилось в негативную сторону. Это место, так яростно восхваляемое убеждённой в своей правоте миссис Коул, оплот света и спокойствия, по её мнению, с первого взгляда не вызвало в мальчике никаких чувств, разве что толику брезгливости и смятения. Небольшое ветхое здание с куполообразной крышей и крестами на всех вертикальных и не очень поверхностях вызывало у всех, а особенно у смотрительницы, такой неподдельный трепет и восхищение, что Том невольно и сам проникся предвкушением и возбуждением, задавшись вопросом, что же такого нашли здесь все эти люди и сможет ли он сам почувствовать что-нибудь схожее? Но Том ничего так и не почувствовал. Золотистые стены, увешанные распятиями, и иконы святых абсолютно ничего не трогали в сердце мальчика. Более того, Риддла раздражал витавший вокруг непонятный запах, пропитывавший всё вокруг неясной тревогой и трауром. Эти «благовония» заставляли чувствовать странную отчуждённость, словно время в этом месте остановилось, однако чувства путника, застрявшего в трясине, отнюдь не прельщали Тома. Пожалуй, ещё меньше ему понравился священник. Гладко выбритый старик казался слишком тучным и румяным для человека, жизнь которого полна лишений и посвящена служению Богу. От него разило теми самыми благовониями и чем-то несвежим. Этот человек — имя его Риддл никогда не старался запомнить, считая это бесполезным знанием, — не производил впечатления захваченного идеей и с удовольствием занимавшегося любимым делом. Том не знал его мотивов и истории, но это и не было нужно — безразличный взгляд и ссутуленные плечи говорили сами за себя. Сначала мальчик решил, что из каждого правила есть свои исключения, одним из которых и являлся старый священник. Однако продолжая наблюдать, Том всё больше разочаровывался, ведь ничего необычного и завораживающего он не замечал: печальные, зачастую одинокие люди приходили, чтобы рассказать о своих тяжбах мнимому собеседнику в лице изображений давно умерших или даже никогда не существовавших людей, а, чтобы лишний раз обнадёжить себя, переложить ответственность за свои поступки и решения на кого-нибудь, получить успокоение своей совести, они зажигают свечи, молятся и верят, что разговаривают не просто с мнимым собеседником, а с гораздо более мудрым и старшим существом. Они назвали это связью с Богом. Том Риддл не любил таких людей, живущих в собственном мире грёз, боящихся одиночества, старающихся самоутвердиться и казаться лучше, чем они есть посредством придуманной и так тщательно лелеемой ими же самими религии. Конечно, Риддл не любил людей в принципе, однако таких — особенно. Мальчик предпочитал больше не обманывать себя иллюзиями, как это делали другие, — жизнь уже показала Тому, чем чревата слепая и безосновательная вера во что-либо. Вместо этого гораздо важнее было развиваться, учиться контролировать себя и свой разум, чтобы не быть, как они: не быть таким же предсказуемым, таким же ничтожным, таким же слабым. Чтобы, в конце концов, жить в собственной, построенной наяву им самим и для себя реальности. Людьми просто управлять, потому что в их природе заложено повиновение. Они будут подчиняться, если ты сможешь повести их за собой, стать чем-то вроде божества, дарить им чувство защищённости и мнимой значимости. Лёжа на старом матрасе в тёмном холодном чулане, кутаясь в приютский застиранный пиджак, — хотя сейчас холод был меньшим из того, что волновало мальчика — Том Риддл смотрел на деревянный крест ничего не выражавшими стеклянным глазами. Наконец мысли о крови и смерти вышли из головы, теперь они не казались такими значимыми. Какое ему должно быть дело до Эванса, который, к тому же, сам бросился на Риддла и схватил его за руку. Он сам должен был думать об этом. Сам должен был понимать опасность. На периферии сознания мелькнула какая-то неясная мысль, в миг задавленная более тяжёлыми думами о вере, о миссис Коул и таком далёком, туманном сейчас будущем. — Молиться Богу, – Том задумчиво хмыкнул, всё-таки отведя взгляд от надоевшей деревяшки. – Бога нет, миссис Коул. Но я стану им для Вас. Веки, налившиеся свинцом, снова закрылись, пряча глубокие серые глаза. Том Риддл уснул, думая о том, как однажды перекроит этот мир под себя.***
Апрель, 1935 год Приют Вула, Англия
Том не рассчитывал на быстрое освобождение после произошедшего, как всем казалось, по его вине несчастного случая, поэтому совершенно не удивился, когда, проснувшись, обнаружил около двери кусок хлеба и стакан воды. В извечной темноте чулана сложно было определить время суток или хотя бы их количество. Поначалу Риддл опирался в своих подсчётах на режим сна, но в столь неблагоприятной обстановке, когда наесться не представлялось возможным, а заняться можно было лишь рефлексией да разглядыванием креста и трещин на стенах — благо глаза окончательно привыкли к темноте — мальчик проваливался в дрему гораздо чаще обычного. Несколько раз к Тому в карцер наведывалась с едой Марта, но спрашивать о чём–либо поджимавшую губы и кидавшую на него долгие взгляды воспитательницу Риддл не собирался. Под её надзором Том посещал уборную и умывался. От яркого света коридоров глаза слезились, но всё же это была небольшая плата за соблюдение хоть какой-то гигиены. За время своих вылазок он не встретил ни одного человека, исключая свою провожатую. Конечно, он был абсолютно уверен, что сейчас все возились с покалеченным мальчишкой Эвансом. «Если он до сих пор жив», — услужливо добавлял ехидный внутренний голос. Тем не менее, любое наказание имело свой конец, и на утро, как Том узнал позже, шестого дня его заключения дверь карцера отворилась, являя перед ним хмурое лицо смотрительницы. Не сказав ему ни слова, она лишь не глядя поманила Риддла за собой. Том был настолько окрылён перспективой выбраться из своей импровизированной тюрьмы, что не сразу услышал обращённые к нему слова миссис Коул. Лишь когда она заканчивала свою речь, Том выхватил смысл отдельных фраз: — …рай свои вещи, я буду ждать в коридоре, и чтобы без инцидентов, Риддл, иначе поселим тебя в дворницкой со Стенфордом. Неизвестные, а точнее благополучно прослушанные причины столь резкого переезда волновали Риддла куда меньше, чем возможность заполучить ещё больше неприятностей от смотрительницы в случае непослушания, поэтому, собрав скудные пожитки, форму и обёрнутую в газетку краденную книгу, Риддл не оглядываясь на пустоту общей спальни, вышел обратно в коридор. Сначала Том опасался, как бы старая карга не захотела вернуть его в обжитый им карцер на этот раз со всеми вещами, однако, вопреки его худшим ожиданиям и опасениям, миссис Коул повела его к лестнице на второй этаж. Новым местом жительства оказалось одно из тех самых пыльных служебных помещений неподалёку от чердака, некогда переделанных в жилые комнаты. Тёмная грязная маленькая комнатушка с ржавой кроватью была для мальчика даром с небес, особенно теперь, когда гнёт со стороны приютских детей обещал лишь усилиться. — Убирать здесь будешь сам, остальные правила не изменятся, будешь следовать общему расписанию, — миссис Коул, однако, удовлетворения Тома не разделяла и, так и не зайдя в комнату, недовольно сверлила взглядом грязное окно. — И подготовься, завтра воскресная служба, и ты идёшь со всеми. Не дожидаясь ответной реакции подопечного, смотрительница ушла, не соизволив закрыть за собой дверь, а мальчик лишь с тяжёлым вздохом сел на сырой, наверняка заплесневевший матрас, по неосторожности подняв столб заставившей его кашлять пыли. Сквозь грязные коричневатые окна на как никогда прежде одинокую фигурку Тома падали тусклые солнечные лучи. Мальчик с довольством огляделся, чувствуя, что разведённый вокруг его персоны шум и насмешки всех детей, вместе взятых, всё-таки стоили того, чтобы получить свой шанс на одиночество. Весеннее солнце светило особенно ярко в тот день, чего Том не заметил сквозь грязные окна своей душной комнаты.***
Октябрь, 1981 год Годрикова Лощина, Англия
Чьи-то нежные руки укрывали его измученное болью тело. Они были мягкими и согревали не хуже тёплого одеяла. Вокруг витали уют и покой. Чувствовался запах молока и шоколада. Было странно, по мнению Гарри, что молоко имело такой сильный запах и что он смог отличить шоколад от чего-либо другого, хотя пробовал его лишь четыре раза в жизни. Послышался тоненький смех, очень приятный и такой же тёплый, как и всё вокруг: мягкие руки, нежные запахи и уютная атмосфера. В какую-то секунду веки раскрылись, а расплывающаяся картинка обрела чёткость. Смеялась прекрасная женщина, державшая его на руках. Лицо ее было так близко, что Гарри без труда мог разглядеть каждую черточку молодого личика. Она в самом деле была прекрасна. Сияющая кожа, яркие губы, тонкие вразлёт брови, но самое главное — огненные пышные локоны, спадающие на грудь, и зелёные, цвета весны глаза. Читая отрывки немногочисленных бульварных романов, с которыми мальчик имел случай столкнуться, Гарри никогда не верил в существование описываемых девушек, «идеалов» красоты и грации. Однако сидевшая перед ним опровергла все его скептические доводы. Рыжие волосы сияли словно необузданный огонь, но всё же это была не неконтролируемая стихия, а, скорее, согревающее вечерами пламя камина, оставляющее после себя лишь тепло, но никак не пепел. Больше, чем мягкие волосы, которые действительно согревали, — так, по крайней мере, почудилось Эвансу, когда один из локонов коснулся кожи, — его поразили только глаза. Чистая доброта и ничем не прикрытое счастье, заточенные в плен изумрудной радужки и подсвечивающие её же изнутри. Незамутненная всеобъемлющая любовь, окружённая ореолом пышных шоколадных ресниц, — вот, чем были её глаза. Гарри так и не сумел налюбоваться этим образом, этим прекрасным ангелом, когда послышался треск и жуткий грохот. Женщина вскочила и сильнее прижала сверток к груди, словно хотела слиться со своей ношей. Светлая улыбка покинула ее лицо, явив панический ужас. Холод и мрак затопили пространство, когда мужской голос прокричал: — Лили! Хватай Гарри и беги, я задержу его! Женщина рванула с места и под чей-то раскатистый хохот заперлась в комнате. Всё происходило так быстро, так стремительно, что Гарри не успел даже краем глаза рассмотреть не замеченного им раннее мужчину. Лили, так звали девушку, положила его в кроватку и наклонилась близко-близко. — Всё будет хорошо, Гарри, — слёзы, текущие по румяным щекам, совершенно не красили ее. Божественные создания не должны плакать. — Мама любит тебя. Папа тоже любит тебя. Будь сильным Гарри, сынок. Слёзы продолжали течь, что не мешало восхитительным родным глазам приобрести выражение тепла, решительности и страха, приправленное всё той же любовью. Это лицо показалось Эвансу самым прекрасным и самым важным из всего, что он видел и, как ему говорило сердце, увидит в своей жизни. Шоколадные ресницы с сияющими незаметной золотинкой концами дрогнули. Она наклонилась и поцеловала младенца в лоб. Гарри никогда ещё не получал поцелуев, тем более таких тёплых, и подозревал, что смог бы получить такой только от неё. Новый грохот показался началом конца, и Гарри не ошибся. Начался кромешный Ад. Слёзы Лили, мольбы, обещания, шипящий смех, предложение пощады и вновь крики: все слилось в один невообразимый гул отчаяния, длившийся всего мгновенья, но от этого не менее душераздирающий. — НЕТ! Только не Гарри! Меня! Возьми меня, но только не его! ВОЗЬМИ МЕНЯ! — Что ж, — шипящий голос заполнил всю комнату. На миг ему показалось, что на самом деле он раздался у него в голове. Единственное, в чем Эванс был уверен в эту секунду, что отныне этим шипением будут озвучены его самые страшные ночные кошмары. — Как скажешь. Avada Kedavra! Странные слова слились с отчаянным криком, заглушая звуки бушевавшей стихии за окном. Женская фигурка, не позволявшая разглядеть монстра, пришедшего по их души, потонула в потоке ослепительно зеленого света. Последний визг девушки до сих пор звенел в голове, словно аккомпанемент для ее падения. Даже в смерти грация не оставила своего прекрасного ангела. Рыжие волосы разметались вокруг бледного личика, создавая солнечный нимб, тоненькие ручки раскинулись в стороны, будто бы простираясь для объятий, чтобы в последний миг жизни успеть охватить всё, чтобы поделиться той всепоглощающей любовью, живущей у Лили под кожей. Свет, излучаемый матерью, исчез, как и прекрасный кокон тепла. Повеяло гнилью. Следующим, что увидел Гарри были глаза. Зловеще блестящие на фоне серой кожи кроваво-красные глаза, могущие, казалось, выжечь душу. Гротескная маска изуродованного лица выражала какие-то эмоции, но их слишком быстро затягивала в себя ледяная ярость, что бурлила в крови этого чудовища. Крови, вышедшей за пределы радужки и поглотившей всё без остатка. Крови, которой оказалось слишком много для одной души. — Avada Kedavra! И, прежде чем он сгорел дотла в том же зелёном пламени, что забрало и его мать, Гарри успел подумать, что будет скучать по запаху его Лили — шоколаду и тёплому молоку. А потом была боль.***
Апрель, 1935 год Приют Вула, Англия
Эванс подорвался на постели, совершенно беспомощно застонав от скрутившей его судороги. В голове был плотный туман, мешавший сосредоточиться и прекратить неистовое головокружение. Чувства ужаса и непреодолимой горечи никак не хотели его оставлять. Как бы Гарри ни старался вспомнить, что же он видел в своём сне, ничего не приходило на ум. На шум к кровати успели подбежать несколько человек, среди которых был мужчина во врачебной одежде. Пока с дезориентированным Эвансом проводили какие–то манипуляции, туман в его голове рассеялся, и на поверхность всплыл неясный, но до рези в глазах светлый и яркий образ девушки. Как бы он ни старался, вспомнить целую картинку не выходило. Зато чётко врезался в память зелёный луч и странные слова, сопровождавшие его. Было непонятно, почему воспоминания об этом ассоциировались со страхом, а девушка казалась далёкой и вызывала в нём что-то сродни любви. Эвансу некого было любить, он не знал, на что это похоже, но тепло в сердце при мыслях о ней было как раз тем, что Гарри представлял, когда воображал это чувство. Что-то подсказывало, что эта женщина могла бы полюбить его, сироту Гарри. Глаза медленно закрылись, и он погрузился в легкую дрёму, не слыша восклицаний доктора о своём выздоровлении, «невиданном чуде, ниспосланном Богом этому ребёнку».***
Обед мальчик предпочёл пропустить, несмотря на явно протестующий желудок, всё это время довольствовавшийся лишь водой и хлебом. Миссис Коул, судя по всему, решила спустить ему с рук эту вольность, сославшись на «переселение» ненавистного ребёнка. Так думал Том, вытирая пыль со всех горизонтальных поверхностей в комнате. Риддл знал, что встречи с очевидцами столь компрометирующей его ситуации не избежать, но всё равно предпочитал оттягивать этот момент, занимаясь уборкой и разбором вещей. Сменив одежду и приведя себя в порядок, Том с неудовольствием признал, что, пожалуй, стоит всё-таки уже показаться Коул на глаза. Когда ужин уже начался, Риддл зашёл в небольшой зал. На секунду воцарилось невероятное молчание, которое вскоре заполнилось несмелыми шепотками. Со всей доступной ему невозмутимостью мальчик прошествовал к своему месту за одним из нескольких длинных столов. Уже будучи в двух шагах от края стола он заметил, как дети жались друг к другу, чтобы оставить вокруг него «мёртвую зону». Том усмехнулся краешком губ. Риддл знал, что некоторые сироты наверняка начнут сторониться его, а кто-нибудь, быть может, даже бояться до потери сознания, — по крайней мере, ему очень нравилось так думать, — но, тем не менее, это не спасало бы его от оскорблений, брошенных в спину, или каких–либо более решительных действий со стороны старших, считавших девятилетнего мальчика всего лишь назойливой помехой. Чем старше, тем сильнее. Для них это аксиома, не подлежащая сомнению и не имеющая исключений. Стараясь ни на кого не оглядываться, Том приступил к еде, думая, что чем скорее он закончит, тем раньше уйдёт. Через несколько минут шепотки окончательно исчезли под гневным шипением смотрительницы, не принимавшей разговоры во время еды. Покончив со своей отвратительной кашей, Риддл хотел быстро вернуться к себе в спальню и уже было добрался до ветхой лестницы, когда услышал приглушённые голоса. По наитию мальчик скользнул в тёмный угол и затаился. — ...как Марта разговаривала с тем самым мистером Жеромом, который осматривал Эванса. — Это того самого мальчика? — девичьи писклявые голоса становились всё громче и отчётливей, тогда как Том навострил уши, заслышав интересующую его фамилию. — Да, того самого. Я слышала, что он очнулся, и мистер Жером назвал это пробуждение «божьим чудом», или чем-то вроде этого. Все думали, что он медленно умирает. Мистер Жером ещё повторял постоянно, что у Эванса поразительная скорость восстановления и, возможно, эти травмы даже не оставят на нём следа. Дальнейший разговор Риддл слушать не стал, погрузившись в свои мысли. Дождавшись, когда девушки повернут к соседней лестнице, мальчик скользнул наверх и быстро дошёл до спальни.***
Май, 1935 год Приют Вула, Англия
— Свали с дороги, урод, — прошипел злобный голос откуда-то сверху, сопровождаемый ощутимым, хотя и не слишком сильным, толчком в плечо. Прижавшись другим боком к стене, Том с неудовольствием пропустил парня мимо, справедливо полагая, что еще одного несчастного случая с его участием Коул не пропустит так легко. Конечно же, его псевдо-раскаяние не мешало прожигать дыры взглядом во всех и каждом, чем Риддл не преминул воспользоваться. После того случая со Стаббсом и Эвансом его действительно намного старательнее стали избегать и еще больше бояться, но не все, а лишь одногодки Тома, ребята младше и непосредственные свидетели инцидента. Многие из старших сирот же попросту не верили слухам и сплетням, или же их нападки можно было объяснить отсутствием инстинкта самосохранения, ведь не ощущать при виде Тома хотя бы здоровой опаски мог лишь идиот. «Или Гарри Эванс. Хотя он и есть идиот», — тут же поправил себя Риддл. Назойливый мальчишка оказался чересчур, по мнению Тома, живучим. Настолько, что уже через два неполных месяца продолжал как ни в чем не бывало подрывать спокойствие Риддла, щеголяя своими бинтами перед самым его носом. Сейчас, когда волнения вокруг этой неприглядной ситуации улеглись, а разум мальчика не был одурманен адреналином, перспектива кончины Эванса уже не казалась такой чудовищной. Риддл никак не мог взять в толк, чем же он руководствовался, бросаясь на потенциального психа в такой опасный момент. Том не был дураком, а потому ясно видел, что мальчишка пошел на это осознанно, подумав о последствиях и приняв их. Но вот только зачем? И самое главное, почему он до сих пор молчит об этом? На этом месте Том — подумать только! — засомневался в правильности своих выводов. В конце концов, даже если эти остолопы, живущие с ним под одной крышей уже много лет, ничего не поняли, то откуда жалкому Эвансу узнать и понять, что ему грозит? Как он вообще мог оказаться способен предугадать, что Том использует свою силу (он намеренно старался не думать о том, что в этот раз сила использовала себя сама). В конце концов, если его поведение и выбивается из привычного шаблона, то это не значит, что он умнее других или что он некто исключительный. Как раз-таки наоборот, скорее всего Гарри Эванс действительно псих, в отличие от Тома, раз даже безотказный план по его устрашению провалился. — Риддл, поди сюда, — хмурая Марта выскочила перед лестницей как черт из табакерки, заставив Тома нервно отшатнуться. — Тебя миссис Коул ждет у ворот, говорит, пойдете в церковь. — Но сегодня же не воскресенье, — мальчик в притворном удивлении поднял брови и расширил глаза, хотя в самом же деле такое поведение старухи было вполне ожидаемо. Окончательно уверившись в его «одержимости дьяволом», Коул заставит его молиться каждую свободную минуту. — Даже пробудь ты всю неделю до воскресенья в церкви, это не поможет тебе хотя бы немного очиститься от своих грехов, мелкий поганец, — взгляд Марты стал еще более острым, хотя в чем-то она, возможно, была права: очищаться или раскаиваться в чем-либо Том не собирался. Риддл безразлично мазнул по ней взглядом и развернулся к выходу из приюта, не обращая более внимания на выражение лица девушки. Какое-то неприятное предчувствие скреблось в его голове, невольно пробуждая волнение. Вскоре возле ворот показалась прямая как жердь фигура смотрительницы. Не говоря друг другу ни слова, они повернули в нужном направлении и пошагали вдоль пыльной дороги. Май в этом году выдался далеко не теплым, хотя апрель и март часто радовали лондонцев теплыми деньками. Прохладный ветер прошивал утепленный жилет Тома, неприятно обдавая тело, в то время как смотрительница куталась в свое потертое серое пальто. Насколько мальчику было известно, это пальто осталось у смотрительницы как подарок ее матери, купившей то в десятом, а, может, и в одиннадцатом году, незадолго до своей смерти. На самом же деле это были лишь слухи, порождаемые многочисленными потертостями на некогда добротной ткани и неуемной скукой детей. С такой же вероятностью, думал Риддл, таинственный предмет одежды мог быть куплен покойным мистером Коулом или самой смотрительницей. О семье и жизни старухи было мало что известно, но мальчику было все равно — он никогда не интересовался ее семьей, считая это бесполезной тратой времени. Приют находился на самой окраине Лондона, более походившей на безлюдную пригородную деревеньку, но не считавшейся таковой. Старшие иногда рассказывали что-то о близлежащих населенных пунктах, но Том никогда не был желанным слушателем, хотя тема эта его даже заинтересовала. Однажды смотрительница проговорилась о его матери, которая полуживая в стужу добралась до приютских ворот, чтобы, дав ему имя, умереть в муках. Если старуха Коул не преувеличивала, описывая состояние этой женщины, то та могла прийти только откуда-то не издалека, хотя и неясно зачем. Проведя весь остаток пути в раздумьях и забыв о смутной тревоге, мальчик едва не врезался в женщину, остановившуюся у порога здания. Удивленно осмотревшись и никого более не заметив, Риддл решил, что до вечерней службы было слишком рано. Приглядевшись к смотрительнице внимательней, он заметил излишнюю нервозность во взгляде и подрагивающие руки. Ничего хорошего от нее в таком состоянии ждать не приходилось. — Ну же, проходи, — старуха Коул резко обернулась, но слишком быстро отвела взгляд, чтобы можно было что-то понять по ее лицу. В этот момент Том непременно захотел узнать, о чем же та думает. Мальчик мог бы попробовать использовать для этого свою силу, но положение Риддла и без этого было слишком шатким. Том Риддл ненавидел подчиняться, а еще больше он ненавидел терять контроль над ситуацией. Конечно, пока он не был в состоянии контролировать что-либо или кого-либо, но это не мешало создавать эту иллюзию. Сейчас же Том не понимал ничего и, что гораздо хуже, не имел возможности узнать, что происходит. Как бы то ни было, мальчик пообещал себе не допускать такого в будущем. Риддл шел в заданном Коул направлении, краем сознания отметив, что идут они куда-то в сторону от основной залы, хотя обыкновенно сироты не выходили за ее пределы. Вновь появившаяся тревога мешала здраво мыслить, и Тома подмывало иррационально броситься наутек. Взяв себя в руки, Том вошел в темную комнату с заколоченными окнами и освещенную только свечами, нисколько не рассеивающими стоящего вокруг мрака. Тьма лишь ухудшала положение, напоминая о недавних тягостных мыслях и кошмарах карцера. Она подстегивала грызущую изнутри тревогу вылезти наружу чем–то неясным, что застревало в горле и мешало дышать. «Надо бежать». Но Том слишком поздно прислушался к себе, чтобы успеть увернуться от грубых сильных рук, закрывших рот и схвативших тонкие запястья. Мальчику казалось, что они везде, обвились вокруг его отвратительно хрупкого тела. Всё слилось в калейдоскоп ужаса. Крики: монотонные — его мучителя, торжествующие — миссис Коул, отчаянные — его — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, omnis legio, слились в единый шум; трение грубого ворса верёвок о нежную кожу, жуткая тошнота, головная боль — всё это было мелочью по сравнению с тем, что он чувствовал внутри. Буря. Паника и страх впервые захлестнули его с головой, потому что он не мог omnis congregatio et secta diabolica, in nomine et virtute Domini Nostri Jesu Christi, eradicare et effugare a Dei Ecclesia, призвать свою силу, не мог ab animabus ad amaginem Dei conditis ac pretioso divini Agni sanguine redemptis. освободиться от сковавших пут и не менее крепко сковавшего его ужаса. Беспомощность. Как же он был беспомощен. Жалок. Смятение никак не давало сосредоточиться и нащупать такую родную пружину, почувствовать, как искрится его кровь, пропуская через себя знакомую мощь. Пружины не было, силы не было, контроля не было. Non ultra audeas, serpens callidissime, decipere humanum genus, Dei Ecclesiam persequi, ac Dei electos excutere et cribrare sicut triticum. Он не знал, чем это было, чем был он. Лишь дикий страх заполнял все его существо, липкий ужас туманил разум, стоило поддаться витающему вокруг отчаянию, лишь на секунду поверить, что этого больше нет, Imperat tibi Deus altissimus, cui in magna tua superbia te similem haberi adhuc praesumis; qui omnes homines vult salvos fieri et ad agnitionem veritaris venire. что больше нет источника пьянящего восторга, нет того единственного, что всегда вставало на его сторону, что это всё-таки вытравили. Imperat tibi Deus Pater; imperat tibi Deus Filius; imperat tibi Deus Spiritus Sanctus. Он больше не чувствовал криков, не чувствовал струи льющейся воды, не чувствовал верёвок — он больше ничего не чувствовал, кроме тупой безнадеги и отчаянной непримиримости утопающего, из последних сил сучащего руками по воде, цепляющегося пальцами за воздух, готового сломать себе шею, чтобы дотянуться лицом до спасительного, хотя бы на несколько кратких секунд, кислорода. Imperat tibi majestas Christi, aeternum Dei Verbum, caro factum, qui pro salute generis nostri tua invidia perditi, humiliavit semetipsum facfus hobediens usque ad mortem; Его тело трепыхалось, как трепещут приколотые за крылья бабочки в попытках освободиться из плена металла. Мальчик выгибался в созданной собственноручно агонии, вновь заточенный в ловушку своего воспаленного сознания. Он кричал, кричал, сам того не замечая, раздирая горло, выпуская наконец мерзкий рой насекомых, до сих пор сидевших внутри и безжалостно дерущих гортань. И если раньше он не понимал, что такое крик, qui Ecclesiam suam aedificavit supra firmam petram, et portas inferi adversus eam nunquam esse praevalituras edixit, то сейчас он орал гораздо громче Эванса, из которого выжимал кровь, или Стаббса, у которого он отнял дорогое ему существо. Риддл надрывно хрипел, вопил, выл, теряя все свои равнодушные маски, желая, чтобы горло перестало гореть, чтобы этот ком наконец вышел из него, давая доступ к воздуху, убирая неистовый зуд под рёбрами, марево беспомощности перед глазами. cum ea ipse permansurus omnibus diebus usque ad consummationem saeculi. Том Риддл кричал как никто и никогда ещё не кричал в этих стенах. И от этого звука кровь стыла в жилах, потому что у Тома Риддла отнимали не кровь, как у Гарри Эванса и не кролика, как у Билли Стаббса. Imperat tibi sacramentum Crucis, omniumque christianae fidei Mysteriorum virtus. Потому что у Тома Риддла отнимали самое ценное, что у него было. Ему казалось, что ему выжигают душу, что у него отнимают все, что только ему принадлежало. От его крика в миссис Коул, священник и любой другой на их месте застыл бы в ужасе, потому что так не должны кричать девятилетние дети. Потому что девятилетние дети не должны биться в конвульсиях и хрипеть, пытаясь отхаркнуть спазмы, сдавившие горло и всё нутро, Imperat tibi excelsa Dei Genitrix Virgo Maria, quae superbissimum caput tuum a primo instanti immaculatae suae conceptionis in sua humilitate contrivit. потому что Том Риддл никогда не плакал. Потому что Том Риддл всегда натягивал маски, как бы страшно ему ни было. Потому что раньше у Тома Риддла не было причин для слез, не было того, что могло действительно вызвать выливающуюся через край горечь. Imperat tibi fides sanctorum Apostolorum Petri et Pauli, et ceterorum Apostolorum. Потому что Том Риддл задыхался в своём бессилии, в осознании того, что теперь он жертва, задыхался той пустотой, что лишь недавно обещала ему всё и больше, чем всё. Пытаясь успокоиться, он лишь глубже и глубже пробирался внутрь, застревая в собственной ловушке, в ловушке своей Imperat tibi Martyrum sanguis, ac pia Sanctorum et Sanctarum omnium intercessio. привязанности. В ловушке своего доверия пусть даже чему-то столь эфемерному, но, тем не менее, сумевшему предать. Он чувствовал, как падает в объятия тьмы, такие же душащие, как и отвратительная слизь, забившая глотку. Сила больше не была его защитником, сила больше не могла его обмануть. Всё то, что было когда-то истиной, оказалось ложным, но ложное, увы, не стало истиной. Ergo, draco maledicte et omnis legio diabolica, adjuramus te per Deum vivum, per Deum verum, per Deum sanctum, Он камнем погружался на дно, в самую пучину мрака, чувствуя, что там никогда не увидит солнца, что последняя опора рухнула, вместе с жалкими остатками слабого света погружаясь в эту червоточину. Том Риддл пообещал, что Сила подчинится ему, что он сам станет Силой, что она больше никогда не одурачит его. Она больше никогда не будет его союзником, или соратником. Она станет инструментом, средством на пути к собственной Вселенной, где не будет никого, кроме него. Где не будет предателей.***
— Разве это должно было произвести такой эффект? — Нет, миссис, нет. Никогда с таким не сталкивался, — мужчина озадаченно потер подбородок. — На самом деле, я думал вы просто припугнуть мальца решили, а в нем, кажись, взаправду нечистая сила водится. Священник неодобрительно покачал головой, взглянув на смотрительницу с легким осуждением. Миссис Коул стушевалась, беспомощно взглянула на бессознательного мальчика, отвернулась, поджав губы, и заговорила дрожащим голосом: — Так не должно было быть, не должно, не должно, — ее тело ощутимо трясло, — я не хотела, нет, нет... — Вы ведь знаете, что данная практика все еще считается не совсем... этичной? — мужчина замялся, избегая смотреть на бесчувственное тельце. Он не думал о последствиях, лишь о легкой наживе. — Конечно, — женщина постепенно возвращалась в реальность, — все как мы договаривались. Это... Он никому не расскажет, — закончила она уже своим обычным сухим тоном. Слово «отродье» так и не сорвалось с ее языка, оставшись лишь глубоко в мыслях, наполненных мальчишескими мольбами и раздирающими душу воплями.***
— Том? Вездесущий Эванс уже успел встать на ноги. Все, оказывается, заживало на нем как на собаке, что не мешало ему выглядеть препаршиво. Синяки желтыми бледнеющими пятнами словно грязь пропитывали прозрачную призрачно-белую кожу, и, хоть под мешковатой формой не было видно его тела, Риддл был уверен, что все оно перетянуто засаленными бинтами. Мысль казалась странно успокаивающей и раздражающей одновременно. При взгляде на осунувшееся лицо с почти прорывающими кожу скулами Том подумал, что затянутые извечной дымкой глаза стали слишком большими. А еще, что на этот раз странный взгляд ему не мерещится. Том Риддл даже не осознавал, что и сам он был почти отражением докучавшего ему мальчика. Единственным, что отличало их в этот момент, оставался лишь цвет одинаково ярких глаз. Не получив отклика, Гарри решил продолжить, казалось, совершенно не смутившись: — Они сделали это с тобой тоже, да? Невесомая фигурка мальчика мягко опустилась на траву рядом с такой же, как и она сама. Том отчего-то возражать не стал. Наверное, ему просто стало всё равно. — Она увела тебя куда-то, а когда вы вернулись, ты уже был другим. Том напрягся и впился в Эванса яростным взглядом, в глубине которого тот уловил искру страха. Страха, которого там не должно было быть. — Они сделали меня нормальным, — зачем-то выплюнул Том. Каждая его чёрточка выражала отчаяние и безысходность загнанного в угол зверя. — Я теперь больше не урод. Гарри спокойно выдержал проникновенный взгляд и легко улыбнулся: — Ничего этого не было, Том. Я знаю, что они сделали. Но они не правы, они не смогут тебя вылечить, Том. Мальчик совершенно растерялся и даже забыл, с кем он говорит. Он лишь со смесью непонимания и сомнения вгляделся в чужое лицо и тихо ответил: — Они забрали её, я чувствовал. — Нет, Том. Всё это лишь в твоей голове. Ничего не было. Ты сам сдерживаешь это. На секунду где-то под слоем вставших на место масок трепыхнулась и затихла надежда, но Том больше не хотел сражаться за что-либо. Потому что девятилетние мальчики не должны этого делать. Голос Эванса пробился к нему словно через слой воды: — Они не могут тебя вылечить от этого, потому что это не болезнь. Они лишь убедили в этом тебя, и этого оказалось достаточно. С нечитаемым выражением он вновь оглядел Эванса. Слишком глупого, чтобы выучить урок с первого раза и держаться подальше. Рой мыслей пронесся в голове, но все вопросы казались неважными в этот момент. Все, кроме одного. — Что значит «тоже»? Эванс лишь печально улыбнулся, легко поднялся на ноги и вытянул руку, хватая сухую дубовую ветку и нежно проводя по ней пальцами. Солнце играло у него в волосах, разом преображая все его существо. Он отпустил ветвь и пошел прочь, к дверям невыносимо серого здания. Он все больше скрывался в его тени, и золото покидало его темные пряди, забирая с собой мимолетное видение, посетившее Риддла. Уже будучи обычным собою, серым мальчишкой, желтолицым худощавым Эвансом, он остановился и обернулся к Тому: — Ты не урод, Том, — и, чуть поразмыслив, добавил, — ты особенный. И ты не один. Темная фигурка уже успела скрыться в неприветливом здании, а Риддл все смотрел на покачивающуюся ветку. Ветку, которая больше не была сухой. Ветку, которая отрастила бутоны под чужими прикосновениями. Оглянувшись с опаской в сторону приюта, будто Эванс мог все еще следить за ним, он протянул пальцы к самому маленькому бутону. Затаив дыхание, будто вещь, которой он занимался, была самой постыдной в мире, Том Риддл наблюдал за маленьким листочком, прокладывающим себе путь к свету. За маленьким чудом, рожденным под его собственной ладонью.
