11
30 июля 2022 г., 15:22
Примечания:
Спасибо за отзывы и новые отметки! Приятного прочтения :)
And did I look like I'm violent?
«Back To Life» by Mother Mother
Март, 1943 год Хогвартс, Шотландия
В темноте замок казался чужим. Джейкоб был гриффиндорцем — храбрым, но, вопреки расхожему мнению, не безрассудным. Окутанный причудливыми тенями, погрязший в беспросветном мраке запутанных коридоров, окруженный мертвенной тишиной, в которой не слышалось даже посапывания портретов, Джейк уже успел растерять первый восторг от своей небольшой проделки. Друзья-сокурсники с предвкушением ждали его возвращения в факультетской гостиной, и лишь эта мысль придавала второкурснику смелости идти дальше. По уговору ему нужно было лишь дойти до кухни, дорогу к которой он уже хорошо знал от Вильяма Смита из Хаффлпаффа, взять немного еды и вернуться со своими трофеями. Джейкоб злорадно представил перекошенное лицо Лукаса Соммерса, его заклятого соперника, до конца так и не поверившего рассказам о существовании в Хогвартсе кухни. Однако стоило секундному удовольствию от его выходки угаснуть, как сомнения вновь наполнили мысли гриффиндорца. Джейкоб остановился на развилке, понимая, что в темноте сориентироваться оказалось не так просто. Он нахмурился и поводил палочкой в разные стороны. На самом ее кончике бледным светлячком горел Lumos, нисколько не рассеивавший окружавшую темноту и освещавший разве что лицо юного волшебника. Джейку даже почудилось, что мрак постепенно сжирает еле уловимый огонек. Поежившись, он поспешил поскорее свернуть направо и постарался припомнить, что же толкнуло его на столь глупую авантюру. В сознании вновь всплыли образы Соммерса и его друзей, Амели и Руперта. Выходило так, что достойных причин для вылазки действительно не было. Он почувствовал себя глупо. В предрассветное время охваченный глубоким сном замок как никогда казался монолитным и грозным. Наполненный тенями и безмолвием, Хогвартс намного сильнее, нежели днем, походил на могучую крепость со стенами и бастионами, возведенную магами, чье непостижимое мастерство осталось запечатленным в веках. Каменные стены словно вибрировали от тайн прошлого и неизлитой магии, и было как никогда легко представить Основателей, тысячелетие назад ткавших полотно истории под этими сводами. Предрассветное время обнажало суть замка, и он больше не был приветливым безобидным пристанищем для юнцов. Хогвартс был несокрушимым шедевром магического искусства, столетиями впитывавшим волшбу каждым своим камнем. Замок был непокорным воином, непобедимым и жестким. Он был очерствевшим за все успевшие пройти годы стариком, стать и выдержка которого выдавали властность и неприступность. В предрассветный час воздух трещал от магии и далеких, смутных ассоциаций и образов. Даже несмышленый второкурсник вроде Джейкоба не мог не чувствовать сжавшее горло волнение, тяжесть, опустившуюся на тело. Он остановился и прислушался к эху собственных шагов, быстро утонувшему в бархате мрака и тишины. Джейк испуганно замер, осознав, что он не мог разобрать дороги. Тревога собралась тянущей спиралью в животе. Стены осуждающе давили, и он, указывая себе путь дрожащей рукой с мигавшим огоньком, заспешил вперед, почти переходя на бег. В каменной ловушке бесконечного коридора не было слышно ничего, кроме его собственных шагов, загнанного дыхания и громкого сердцебиения, отдававшегося набатом в голове. И шипения. Тихий, едва различимый звук пробивался сквозь полотно черноты, и завороженный Джейкоб затаил дыхание. Отчего-то стараясь ступать как можно тише и осторожнее, он безотчетно направился в темноту, едва преодолевая сковавший тело страх. Lumos уже успел потухнуть, оставив его наедине с плотными тенями и ночным холодом. Шипение усиливалось по мере приближения, а благодаря эху казалось, что его отголоски, растворившись в воздухе, окружили Джейкоба со всех сторон. То мягкое, то жесткое и отрывистое, оно завораживало и ввергало в ужас. По спине Джейка промчались мурашки, волоски на руках встали дыбом. Он сглотнул, отчаянно напуганный, что его обнаружат. Он думал, что лихорадочный стук его сердца, должно быть, уже перебудил весь замок. Из-за угла забрезжил слабый свет. В этот момент Джейкоб мог поклясться, что не вспомнил бы, как выглядел цветной мир, — прошлое исчезло, сузилось до едва различимого, бледного пятна. В сознании не осталось ничего, кроме причудливой градации черного, серого и белого оттенков, слившихся воедино в его новой, полностью монохромной реальности. Еще никогда темнота не казалась ему такой яркой и живой. Гипнотический отблеск отдалился, приглашая последовать за собой. Манящее шипение стало ускользать вместе с ним, унося искры сладостного удовольствия, которые иногда прошивали его позвоночник в моменты, когда обволакивающие звуки становились мощнее и отчетливее. Не задумываясь, гриффиндорец вывернул за угол, бессознательно поддаваясь трансу и цепляясь за смутные остатки притягательных ощущений. В ту же секунду черно-белый мир растворился вместе с оборвавшимся шипением. Джейкоб недоуменно сморгнул и сощурился в лучах яркого Lumos Maxima. Прямо перед ним стоял бесстрастный слизеринский староста, направивший палочку на Джейкоба. Бледное лицо, в рассеянном свете покрытое паутиной теней, приобрело черты гротескной маски, и не будь гриффиндорец уже без того напуган и дезориентирован, обязательно испугался бы сейчас. Длинные темные полосы визуально удлиняли и вытягивали череп Тома Риддла, подчеркивали резкость до умопомрачения правильных черт. Глубокие серые глаза завораживали блеском, отражавшим разожженную на кончике палочки колдовскую искру. Джейк впервые видел этого человека так близко, но немедленно его узнал. — Мистер Риддл! — Джейкоб пришел в себя, и ноги его едва ли не подкосились от облегчения. Слизеринцы были не в чести на львином факультете, но все знали, что Риддл — свой парень, свой среди чужих, «почетный член всех факультетов», как в шутку шептались студенты не Слизерина. — Мистер Риддл, слава богам! Я-я заблудился, я не знаю, где моя гостиная, я т-так долго брожу здесь... Высокий нервный голос разрезал липкую тяжелую тишину ночного Хогвартса. Lumos, наколдованный Риддлом, хорошо освещал пространство вокруг студентов, но Джейкоб все равно не узнавал места, в котором они находились. Нагота стен была едва прикрыта висевшими на них пыльными гобеленами, расшитыми непонятной для второкурсника рунической вязью. К удивлению Джейка, он заметил одинокий портрет, примостившийся в неглубокой нише между тканевыми полотнами и смотревшийся на лишенной других картин стене сиротливо, создавая причудливую иллюзию обиталища аскета. — Что ты здесь делаешь? — немного хриплый низкий голос был немедленно подхвачен эхом. Тон Риддла был ровным и безразличным, холодным. Джейкоб замер. — Я, эм, — он замялся, — на спор прогуливался по замку, но заблудился и... — Что ты делаешь в этом коридоре, мальчик? Голос Тома Риддла выдавал раздражение, нетерпение и требовательность. Джейкоб медленно заглянул в серые ледяные глаза старосты, и ему вдруг стало жутко. Разве обход замка не заканчивался несколько часов назад? Он сглотнул, во рту пересохло, язык не слушался, но впившийся в него настойчивый взгляд почти что вытягивал слова. — Н-не знаю, я просто заблудился, мистер Риддл, сэр! Я услышал какие-то звуки отсюда... П-пожалуйста, мистер Риддл, Том! — Джейкобу показалось, что он вот-вот готов расплакаться от смеси не успевшего схлынуть облегчения и вновь поднявшего голову страха. Еще несколько секунд гриффиндорец чувствовал на себе прожигавший кожу пронзительный взгляд. В конце концов, Риддл бегло осмотрел его форменный красно-золотой галстук. Свет, льющийся с кончика древка Тома, стал более приглушенным и мягким. Староста развернулся и зашагал вперед по коридору, небрежно бросив через плечо: — Тебе показалось, вокруг все время было тихо. Иди за мной, — Джейкоб поспешно закивал головой, хотя Риддл не мог этого увидеть, и поторопился за слизеринцем. Том Риддл ходил практически бесшумно: словно не шагал, а плавно скользил, едва ли касаясь ногами каменного пола и лишь иногда шелестя полами мантии. Высокий — выше Джейкоба на две головы — староста не боялся коридоров и темноты, он уверенно рассекал окружавший их мрак, и второкурснику думалось, что Lumos Тому был вовсе и не нужен. Риддл и сам в эту минуту походил больше на тень, чем на человека, на безмолвный ночной призрак, для которого объятия Эреба были подобны привычному и приятному теплу пухового одеяла. Джейкоб следил за легкой поступью Риддла с трепетом, страхом и восхищением. К тому времени, когда они дошли до конца коридора, Джейк уже успел забыть о таинственном шипении. Древние гобелены и загадочный потрет растворились во тьме, сгустившейся за их спинами.***
— Почиваешь на лаврах, а, Гарри? Этим утром сияющая Лукреция ворвалась в Большой зал под руку с Дейрдре О'Рейли, улыбчивой болтушкой с шестого курса Хаффлпаффа, громко хохоча и меняя цвет волос после каждого приступа смеха. Она и ее подруга неспешно и гордо прошествовали к столу Дейрдре, демонстрируя всем любопытствующим свои новенькие вельветовые брюки. Слегка укороченные щегольские мантии девушек при каждом их шаге приоткрывали вид на изящные лодыжки, и неискушенные молодые волшебники в радиусе нескольких метров беззастенчиво всматривались в открывшееся им зрелище, заставляя непривычную к подобным выходкам Дейрдре покрываться легким румянцем, а Лукрецию — хохотать еще громче. Гарри показалось, что сегодня Лукреция впала в то самое ребяческое настроение, когда ей безудержно хотелось эпатировать публику и злить Вальбургу. На секунду ему даже стало жаль бедняжку О'Рейли, которая даже и не подозревала, что была втянута в очередное семейное противостояние. На протяжении всего завтрака девушки были заняты не едой, а друг другом: подруги сидели близко — непозволительно близко, — и даже со своего места Эванс с удивлением заметил руку Лукреции, которая то и дело то покоилась на плечах О'Рейли, то придерживала девушку за тонкий острый локоток. В какой-то момент Блэк так близко наклонилась к лицу Дейрдре, что Эванс покраснел и неловко отвел взгляд. Позже Альфард со скрытым злорадством восторженно пересказал все реакции своей сестры на такое «вопиющее безобразие». Во всех подробностях Блэк красочно расписал, как Вальбурга краснела, бледнела, зеленела, скрипела зубами, нервно улыбалась и метала глазами молнии. Отчаянная радость Альфарда от выходки его кузины заставила Гарри усмехнуться — на секунду ему показалось, что это Лукреция говорит с ним голосом Альфарда. Однако Блэк вовсе не ограничилась утренним инцидентом и на обед заявилась в квиддичной форме, громко объявив, что после трапезы собирается отправиться на поле для тренировки. В этом году Лукреция стала второй девушкой среди хогвартских игроков на памяти Гарри (первой была уже окончившая обучение гриффиндорка Ирен Джонс, чье назначение на позицию ловца вызвало в свое время оглушительный скандал) и ужасно этим гордилась, при любом удобном и неудобном случае стараясь продемонстрировать свою причастность к квиддичной команде Рейвенкло. Сидя напротив этой яркой и уверенной в себе волшебницы, которая, совершенно не стесняясь, улыбалась ему во весь рот, Гарри не мог ею не восхищаться. Она казалась совершенно счастливой и свободной, и если бы Эванс ничего не знал о Лукреции, то никогда бы не предположил ничего о ее родстве с такими радикальными традиционалистами, как Блэки. Ее платиновые сейчас короткие кудри и почти черные теплые глаза убивали последние крупицы родового сходства. Эванс легко улыбался ей в ответ, наверное, с тем самым завороженным выражением, какое бывало на лице Альфарда всякий раз, когда Лукреция выставляла на показ свои не-блэковские черты. — Думаю, очень скоро ты затмишь собой мою популярность, — он пожал плечами. Лукреция в очередной раз за день заразительно и развязно рассмеялась, запрокинув голову и открывая вид на хрупкую шею. Отсмеявшись, она взглянула на него почти пьяно. — Да брось, — Блэк отмахнулась и потянулась за сочной грушей, — о тебе уже, судя по всему, сложили пару-тройку легенд. Тебе стоит это послушать! Кто-то уже сочинил историю о том, как ты сражался с кентавром в Запретном лесу, якобы оттачивая свои боевые навыки. Она вгрызлась в сочную мякоть, утирая рукой капли сока с подбородка и с вызовом посматривая на уставившуюся на нее незнакомую Гарри рейвенкловку. Он покачал головой: — Они странные. Что интересного они нашли во мне? — Не в тебе, а в Риддле, — она задумчиво посмотрела на стол Слизерина, — который, кстати говоря, часто смотрит на тебя, ты знаешь? Только слепой все еще не заметил столь пристального внимания. Гарри передернул плечами, нахмурился и, следуя примеру подруги, тоже потянулся к миске с фруктами. Лукреция неожиданно перевела тему: — Альфард рассказывал что-нибудь о... своих делах? — предвосхищая вопрос, она продолжила. — Мы в последнее время стали меньше разговаривать, и ты сам знаешь, что я не могу спросить о нем у Вальбурги. Кажется, он довольно близок с Риддлом... Гарри удивленно вскинул брови: — И тебя это беспокоит? Не ты ли недавно назвала меня параноиком? — Это не то, о чем ты подумал, — она слабо улыбнулась, — дело вовсе не в Риддле, просто Альфард был довольно легко увлекающимся ребенком, но ему всегда было важно мнение семьи... — она скривилась в гримасе неодобрения. Лукреция вздохнула и оторвалась от созерцания слизеринцев. — ...и я лишь не уверена, что его очередное увлечение будет одобрено семьей и окончится хорошо, — она облизнула нижнюю губу и чуть нахмурилась. — Я просто волнуюсь о нем. — Но ведь Вальбурга вряд ли позволила бы ему что-то... сомнительное, — Эванс как можно аккуратнее подбирал слова, — да и Альфард уже не ребенок, как и Риддл больше не тот человек, которым я его помню. Я уверен, его... м-м... излишний восторг скоро сойдет на нет. Думаю, ты преувеличиваешь. Спорим, Вальбурга сама без ума от Тома? Лукреция снова расслабилась, разделив с ним усмешку, и хитро улыбнулась, когда Гарри спросил ее о Дейрдре.***
— Ты не должен больше якшаться с этой... этой... — Вальбурга нечасто позволяла себе задыхаться от эмоций, и Альфард с наслаждением ловил каждое судорожное движение широкого рта своей сестры. Чувствуя невиданную эйфорию, он перебил ее: — Лукреция тоже Блэк, не ты ли всегда говорила мне, что кровь не водица? — он раскатывал слова на языке, ощущая сладостную истому от скрытого бешенства в глазах Вальбурги. Посторонний никогда бы не смог различить столь мастерски скрытые эмоции в серых глазах, но только не Альфард. В конце концов, эти же глаза он видел в зеркале каждый день. Они сидели в самом дальнем углу гостиной. Два мягких зеленых кресла были сокрыты от посторонних глаз книжными стеллажами, и ценившие конфиденциальность слизеринцы делали вид, что угол и вовсе был пуст. Но все же привлекать излишнее внимание было не в характере Вальбурги, поэтому она зашипела, не позволяя себе повышать голос: — Лукреция пока что Блэк, и я клянусь тебе Мерлином, что сама лично выжгу с гобелена ее или любого другого, кто опозорит нашу семью, память наших предков и будущее потомков, подобно грязной предательнице Айоле... Альфард готов был признать, что его всегда восхищала выдержка сестры, которая даже в ярости умудрялась сохранить достоинство чистокровной аристократки. Напряженная спина продолжала поддерживать идеальную осанку, а лицо Вальбурги ни на секунду не дрогнуло — ее гнев выдавали лишь плотно сжатые губы и клокочущее осуждение во взгляде. Ее руки на секунду сжались в кулаки, но послышавшийся треск перчаток отрезвил ее, и она немедленно разжала пальцы, как ни в чем не бывало разгладив складки на пышной традиционной юбке в пол и чинно сложив руки поверх коленей. — Я боюсь, — холод в голосе Альфарда заставил глаза Вальбурги чуть расшириться в удивлении, — решение таких вопросов не в твоей власти, сестра. Сейчас все мы равны: ты, я и Лукреция. Несколько секунд продолжалось молчаливое противостояние. Альфард не отвел взгляда, и Вальбурга, сдавшись, слегка откинулась на спинку кресла — жест, который она позволяла себе лишь в присутствии своих братьев. Альфард знал, что теперь, когда у нее не получилось надавить авторитетом, она попробует поговорить по-хорошему. — Альфард, тебе должно быть не хуже меня известно, что покойный прадед Финеас передал свои полномочия главы нашей ветви. Лорд Сигнус пока не требует от нас многого, но я надеюсь, что ты осознаешь ответственность, — она проникновенно посмотрела ему в глаза, и Альфард едва заставил себя продолжить слушать. — Арктурус и Мелания потакают причудам Лукреции, но они прекрасно знают, что отныне их семья — побочная ветвь и что помимо распущенной дочери у них есть еще и сын, действительный наследник. Возможно, причина такого... неуважительного воспитания кроется в обиде на решение Финеаса о наследовании, ведь по всем правилам титул отходил отцу Арктуруса как старшему на тот момент сыну... — Хватит! — у него нещадно разболелась голова, и он поморщился, зная, как Вальбургу раздражает эта привычка. — Хватит копаться в семейном грязном белье, Вальбурга. Ты хочешь, чтобы мы чтили традиции, но заметь, что Финеас и сам не особо-то их придерживался! — И в этом случае он был прав, как видишь! — она вновь зашипела рассерженной кошкой. — Потомки Сириуса поддались эмоциям, поставили себя выше интересов рода, пренебрегли обычаями и не смогли воспитать достойную леди, и теперь Лукреция во что бы то ни стало опорочит славное имя Блэков! Думаешь, Финеас хотел бы этого? Я уверена, он знал, чем все закончится, иначе бы не сделал нашего деда лордом. Их сын Орион воспитан ничуть не лучше, едва ли его можно представить главой рода. Вальбурга пригладила и без того собранные в идеальный тугой пучок волосы и еще раз на него посмотрела. Альфард почувствовал поднявшееся в глубине души отвращение. — Мы с тобой ответственны за будущее семьи, Альфард. Наши предки столетиями хранили честь, магию и приумножали богатства не для того, чтобы такие, как Лукреция, — она практически выплюнула это имя со всей доступной ей ненавистью, — пустили все по ветру. Титул будет унаследован нашим отцом, а после — тобой по праву старшинства. А я, в свою очередь, буду старшей леди в роду. Я, а не твоя обожаемая Лукреция. И на мне лежит бремя вашего с Сигнусом-младшим воспитания. Ты должен быть благоразумен и помочь мне привить нашему маленькому брату то, что я сейчас пытаюсь донести до тебя. — А если к тому времени все изменится, Вальбурга? Ты не думала, что ответственность в наших руках — это шанс изменить все к лучшему? Не обязательно зацикливаться на устоявшейся иерархии и отживших традициях! Мы могли бы хранить магию иными способами, перестать так жестоко карать за неподчинение глупым обычаям... — Хватит!! Альфард остановился и только сейчас заметил, в какое бешенство его слова привели сестру. Вальбурга приподнялась в своем кресле и теперь грозно возвышалась над ним, ее бледная кожа стала практически белой, глаза засверкали, а губы задрожали. Блэк испугался страшной гримасы злобного отвращения, которая была слишком нехарактерно явной для Вальбурги. На секунду душа его, поддаваясь отголоскам детских инстинктов, ушла в пятки. Незаметно он потянулся к палочке и положил руку на успокаивающее древко. — Теперь я все поняла, — она усмехнулась, некрасиво скривив рот. — Ты думаешь, что дружба с Риддлом поможет тебе уйти от ответственности, я права? Альфард дернулся как от пощечины, открыл рот, чтобы возразить, но Вальбурга продолжила злобную речь, не дожидаясь ответа: — Да, я вижу это в твоих глазах, в наших глазах. Все почему-то слышат от Тома Риддла то, что хотят слышать, но никто не утруждает себя лишними размышлениями; какой же ты глупец, брат, — ее плечи задрожали в беззвучном хохоте. Впервые Альфард видел ее такой страстной, такой живой. — Я одобрила ваше общение потому, что у Риддла смелые и, что главное, правильные идеи, потому что он хочет освободить магию от оков, потому что у него хватит на это силы, хватит воли, чтобы выступить против бесполезных ограничений Министерства, чтобы передать тебе частицу своего магического таланта, в конце концов. Ты можешь даже не надеяться, что его воистину разумные мысли чем-то помогут тебе в тех гнусностях, которыми ты бредишь после общения с девчонкой Арктуруса. В какой-то момент она выдохлась и, уставшая, откинулась обратно на кресло, слегка запрокинув голову и вздохнув. На ехидство уже не оставалось никаких сил, и Альфард перевел взгляд на огонь в камине, видневшийся сквозь стеллажи на противоположном конце гостиной. Воодушевление последних недель схлынуло, оставив после себя пустоту. Безразлично он слушал монотонную теперь речь Вальбурги: — Том Риддл, выросший среди магглов, несет бремя грязной крови, но это не сделало его магглолюбцем или либералом. Думаешь, все бы пошли за ним, если бы он грозил разрушением вековых традиций? Ты еще совсем ребенок, Альфард, — если бы он был внимательнее, то заметил бы покровительственную нежность в голосе сестры. — Тебя воодушевил повстанческий дух вашей небольшой... компании, но Том Риддл — куда более серьезный маг, чем ты думаешь. Я, Уолден Макнейр, Тибериус Гойл — мы навсегда покидаем Хогвартс через пару месяцев, и это больше не игра. Мы выбираем сторону, определяем политическую лояльность, и многие выбирают лояльность Риддлу. Он не будет разрушать обычаи, он собирается укрепить их, и, когда он покинет замок, у него будет не разношерстная шайка поклонников и подпевал, а круг политических сторонников, верных соратников. Ты пока даже не представляешь, за что он хочет бороться. И ты не представляешь, чья кровь течет в его жилах. Если бы ты только знал, чей он потомок... Древние кровь и магия несомненно окажутся сильнее и, возможно, сотрут те крупицы грязи, которые есть в Риддле. К концу речи Вальбурги Альфард совершенно поник и перевел расплывавшийся взгляд с каминного пламени на свои ладони. Как никогда ясно он почувствовал тяжесть фамильного кольца, плотно обхватывавшего его указательный палец у основания, и ему захотелось отрезать его вместе с драгоценным перстнем. К горлу подкатила тошнота. Вальбурга, покинувшая свое кресло, бесстрастно стояла напротив ссутулившегося Альфарда, возвышаясь над ним стойким изваянием. Со стороны они могли бы напомнить средневековое полотно, изображавшее мученика и непоколебимого мучителя, правосудного и благочестивого, чья милосердная рука принесет благородные страдания и вместе с ними — долгожданное очищение. Профиль Вальбурги был аристократичен и, как и положено, безразличен. Темное закрытое платье скрывало корсет, придававший фигуре большую стать и прямую жесткость. Перед уходом Блэк едва различимо коснулась волнистых волос своего брата в подобии утешения. Не отрывая взгляда от собственной руки, она одними губами нашептала короткое родовое благословение на мертвом языке первых магов и незаметно ушла, шелестя пышными юбками.***
Гарри. Гарри. Гар-р-ри. Кто-то шептал его имя, шипел, несмотря на отсутствие в нем свистящих звуков. Кто-то нетерпеливый и требовательный. Кто-то властный и кипящий злобой. Способный скрыть ненависть за почти искренней нежностью, разоблачить неестественную приторность которой могли лишь пробудившиеся инстинкты. Гарри. Гарри. Гарри. Гарри. Гарри. Его имя. Как дыхание. Как мерило истекающего времени. Как биение сердца. Как размеренный стук капель дождя о стекло. Как приветствие и прощание. Как напоминание о чем-то давно забытом и осыпавшемся пеплом. Гарри. Гарри. Гарри. Гарри. Гарри. Гарри. Гарри. Гарри. — ...пришел, чтобы умереть? Гарри Поттер пришел умирать. Острая игла осознания, пронзительного и ядовитого, прежде чем он понял — перед ним действительно смерть. У нее было уродливое змееподобное лицо, облаченное в зеленое пламя, как в парадный костюм, и налитые густой кровью глаза. Но ему не было страшно. Больше нет.***
— Гарри! Гарри, проснись! Мордред тебя побрал бы, Эванс! — он разлепил глаза, чувствуя, как остатки сна ускользают из-под век вместе со слезами. Один из его соседей по спальне, Дерек, пристально вглядывался в его лицо с неподдельным беспокойством. На секунду Гарри показалось, что у Дерека рыжие волосы и голубые добрые глаза, и сердце сжало невыносимой тоской. Липкое чувство кошмара, уже практически забытого, смешалось с неясными облегчением и тревогой. Дерек смотрел на него знакомыми — и не своими — глазами до тех пор, пока Гарри не зажмурился изо всех сил, погружаясь в темноту. Эванс, дрожавший в попытке сдержать нахлынувшие от чувств слезы, боялся разлепить веки и снова увидеть в лице напротив чужой и неизвестный ему след.***
Слова Вальбурги, хлесткие удары по его чаяниям и надеждам, никак не выходили из головы, не давая спать ночью и отравляя утро. Том Риддл — рутинно великолепный и безупречный — совершал утренний туалет и вежливо улыбался, каждым движением источая уверенность и благородную стать, которую Альфард обычно чувствовал в том, как себя держали Вальбурга и Абраксас. Каждое движение Риддла вызывало в памяти прочувственный монолог старшей Блэк. В каждом едва слышном шаге, в каждом бархатном приветствии ему чудились обертоны сестринской насмешки. Благородное лицо более не казалось заслуживающим доверия, и Альфарду, отрезвевшему, спущенному на твердую землю, стало до странности легко представить жесткий цинизм, сокрытый в проблесках прохладной вежливости старосты. Сосредоточенный и серьезный, безукоризненно сдержанный, Риддл ничем не напоминал себя первокурсника, свирепого и жуткого, с пронзительными жестокими глазами. И Блэк тоже почти забыл о том странном мальчике. Во время завтрака он пристально вглядывался в лицо Тома, ища подсказки и стараясь опровергнуть все то, что сказала ему ранее Вальбурга. Он искал теплоту во взгляде, сочувствие и страсть к переменам; Альфард настойчиво пытался поймать чужие глаза, чтобы разделить с ними свои сомнения, чтобы ухватить кусочек мощной уверенности, которой обыкновенно разило от Риддла. И все же за завтраком ему этого не удалось — Том Риддл был задумчив и безразличен к окружающему, а его улыбку нельзя было назвать никак иначе, кроме как «дежурной». Том рассеянно переговаривался с Абраксасом и Лейстренджем, сидящими рядом, но практически не смотрел на своих собеседников, задумчиво оглядывая Большой зал. Когда на короткое мгновение Риддл все же обратил свой взор к Альфарду, сердце того, казалось, сбилось с ритма, но Том, так и не изменив скучающего выражения лица, быстро скользнул взглядом в другую сторону. Блэк тонул в сомнениях. Кусок не лез ему в горло, а мысли не хотели складываться в слова, так что в беседу сокурсников он не встревал, и если и приходилось отвечать, то делал это односложно. Гомон студентов слился в неразличимый белый шум, в котором ему иногда чудился отчетливый и звонкий смех Лукреции. Альфард стискивал под столом кулаки и старался не поворачивать головы, чтобы не увидеть ненароком лица Вальбурги, которая, он знал, сидела в нескольких местах от него. Он вновь посмотрел на Риддла и прикрыл глаза. Блэк ненавидел, что, едва обретя почву под ногами и надежду на будущее, он вновь почувствовал себя несмышленым ребенком. Он ненавидел то, как легко у Вальбурги получалось снисходить до него, словно до глупого младенца. Он ненавидел свою беспомощность и то, что полагался на всех, кроме себя. На Риддла, например. К концу завтрака в его голове расцвела ненависть к себе и, быстро успев отцвести, уступила место созревшей на ее месте идее поговорить с Томом прямо, спросить о его действительных целях и озвучить сомнения. Конечно, Альфард был уверен, что Риддл не стал бы откровенничать с ним, но также он не видел причин, по которым Вальбурга могла быть осведомлена больше него самого. Но после занятий чарами Риддл испарился быстрее, чем Альфард был в силах осознать, а после рун, на которые, как он знал, Том был записан, тот так и не появился в слизеринской гостиной. Погруженный в тягостные раздумья, Блэк не сразу отметил изменившуюся на факультете атмосферу, но на обеде даже ему стало очевидно всеобщее волнение и напряженное возбуждение. Что-то случилось, но выпавший из течения жизни Альфард никак не мог понять, с чем связаны произошедшие перемены. Аккуратно вытащив из-под тарелки с фруктами утренний «Пророк», он пробежался глазами по самым важным колонкам, но в газете не было ни слова о Гриндевальде, квиддиче, аврорских рейдах или чем-то еще, что могло бы так взбудоражить Слизерин. Беспомощно мазнув взглядом по столу, он не обнаружил на привычных местах ни Риддла, ни Лейстренджа. Понаблюдав еще, он отметил отсутствие недовольно скалившегося Мальсибера, молчаливого Гойла и еще пары студентов. В центре стола восседал Малфой, окруженный несколькими старшекурсниками, в числе которых была, как ни странно, и Вальбурга. Они чинно беседовали, наклонившись друг к другу ровно настолько, насколько это позволяли приличия. Лица их были безмятежны и полны выражения вежливой скуки, которое, на удивление, одинаково шло им обоим в силу их зрелости, достаточной, чтобы перестать видеть в них развлекающихся детей. Альфард, к своему глубокому сожалению, в душе не был уверен, что мог сказать о себе того же. Вокруг не оказалось никого, с кем он был достаточно близок, чтобы прямо расспросить о последних новостях, но потребность разобраться с витавшим в воздухе назойливым волнением стала походить на нестерпимый зуд. Он выдохнул сквозь стиснутые зубы и, стараясь не привлекать к себе внимания, встал из-за скамьи и двинулся в другой конец стола. — Орион, — к Альфарду повернулась одна из склоненных к тарелкам детских голов, любопытно взглянув на него серыми глазами, похожими на его собственные, но недостаточно яркими и живыми, чтобы быть одинаковыми, — здравствуй, могу ли я присесть к тебе? Несмотря на то, что Орион Блэк был второкурсником, из-за своего тщедушного телосложения на фоне сверстников он казался еще совсем маленьким ребенком, и Альфард невольно ловил себя на мысли, что тот выглядит не старше Сигнуса, которому было всего десять. При этом он едва ли видел в мальчиках сходство — классические черты Блэков так по-разному проявились в них, что дальность их родства становилась очевидной. Темные волосы Ориона собирались в самые тугие кудри, какие только видел в жизни Альфард, и делали того похожим на ягненка. Глаза его были практически прозрачными и невыразительными, но это окупалось куда более острыми скулами, чем у всех остальных в семье, более изящным носом и надбровными дугами. Даже не обладая болезненной худобой, Орион был бы до неприличия тощим. — А, конечно, дорогой кузен, — Альфард не был близок с троюродным братом в той же степени, что и с Лукрецией, его сестрой, однако немного холодный к миру Орион никогда не был с ним груб или неприветлив. Глядя на извечную немного блаженную улыбку, растягивавшую тонкие губы, он сомневался, что Орион вообще был способен на проявление негативных эмоций, и хотя его самого это нисколько не раздражало, а даже наоборот, Вальбурга же, в свою очередь, не упускала шанса презрительно хмыкнуть на такую «мягкотелость» и пару раз выказывала подозрения об «умственной несостоятельности» их кузена. Орион подвинулся на скамье, освобождая немного места, и Альфард примостился между второкурсниками. Пустой взгляд с намеком на мечтательность вперился в него, побуждая начать разговор. — Скажи, Орион, ты наверняка слышал о чем-то необычном сегодня, ведь так? Что-то случилось, но я никак не могу взять в толк, что именно успело произойти. — Удивлен, что ты спрашиваешь это у меня, — улыбка не покидала ни губ, ни глаз младшего Блэка, — но кое-что действительно случилось. Знаешь Алексиса Мореля? Шестикурсник, беженец. Альфард не знал, но торопливо кивнул. Орион улыбнулся чуть шире, глаза его были непроницаемы и спокойны: — Перед обедом его нашли в одной из зельеварческих лабораторий, без сознания и в жутких ожогах. Говорят, что он, скорее всего, останется слеп, — по спине Альфарда прошла неприятная дрожь, — и что ему, возможно, кто-то помог с тем зельем, которое он пытался сварить, если понимаешь, о чем я.***
Роланд Лейстрендж не был глуп. По правде, даже Том считал его довольно сообразительным и способным магом, а Абраксас, казалось, полностью разделял его мнение в этом вопросе. Его также хвалили профессора, и даже Дамблдор не смотрел на него пренебрежительно, несмотря на зеленый галстук, повязанный на его шее. Роланд Лейстрендж не был сторонником светлой магии, он не боялся боли и крови, не боялся Ада или Лимба, не боялся и темных искусств. Роланд Лейстрендж даже почти не боялся Риддла, хотя порой леденящая расчетливость серых глаз на почти детском лице вызывала бег мурашек по коже и что-то жуткое проглядывало в том, как механически точны были его улыбки, словно доля вежливости в каждой из них была скрупулезно отмерена на весах. И все-таки Роланд Лейстрендж не ожидал, что по пути в совятню ему доведется встретиться с Мальсибером. С Мальсибером, чьи дрожащие руки были покрыты красными разводами, которые походили ни на что иное, как на кровь. Вскинутая палочка в руках Рейнарда дернулась, но, встретившись взглядом с человеком, который вывернул из-за угла, Мальсибер немедленно ее опустил, враз обмякнув. Отстраненный, Роланд бессознательно подметил детали: бедность, лихорадочные метания темных глаз, тремор, кровь на руках, одежде и палочке. Если раньше в грубых чертах Рейнарда всегда прослеживалось что-то злобное: стиснутые массивные челюсти, яростный прищур, сжатые кулаки, напряженные широкие плечи — то теперь от этого не осталось ни следа. Перед Лейстренджем был обычный взъерошенный подросток, весь застарелый гнев которого ушел, оставив после себя страх и глубокую растерянность. — Роланд! Я... Ты должен мне помочь... Хвала Салазару, что это ты, я уже было подумал... — О нет, Мальсибер, вряд ли ты думал, — пустота в голове начала сменяться все более бурной работой мысли, он понизил голос и внимательно вгляделся в подсохшие разводы, — чья это кровь? Случилось нечто серьезное? Они находились в отдаленной части замка в учебное время, и коридоры, к их великой удаче, были пустынны, но Роланд все равно бегло осмотрел стены и ближайшие проходы и завел трясшегося сокурсника в одну из укромных ниш. — Да, я, кажется... Он сам напросился! Этот заморыш не следил за языком... Мерзкий ублюдок... Роланд в раздражении и нарастающем волнении схватил Рейнарда за грудки и прижал к стене, едва ли не рыча: — Это Морель? Что ты с ним сделал? Где он? — Что, беспокоишься за этого вшивого выскочку? — Мальсибер оскалился и на миг словно бы обрел свою привычную кровожадность. Лейстрендж успел пожалеть о том, что пошел этим путем. Он, не потрудившись скрыть глубокого презрения, откинул не сопротивлявшегося ему Мальсибера на каменную кладку так, чтобы тот получил ощутимый толчок в спину. — Надеюсь, дракклы раздерут тебя на куски, — он наклонился к самому лицу Рейнарда и тихо зашипел, беспокоясь о случайных свидетелях, — я немедленно зову Тома, пока об этом еще никто не успел узнать... — Нет! — панический выкрик ударил по ушам и заставил Лейстренджа поморщиться. Грязные руки судорожно вцепились в рукав его мантии, когда Роланд попытался отступить на шаг. Опомнившись, Мальсибер понизил голос и, все еще судорожно удерживая мантию Лейстренджа, заскулил. — Нет, только не говори Тому, это ведь было его поручение, а я... Он-н... Он убьет меня, Роланд, ты знаешь, что он может! Ты знаешь Тома не хуже меня... — Что ты сделал? — в груди все сильнее холодело от нехорошего предчувствия. Мальсибер, сжавшийся и жалкий, прикрыл глаза и едва слышно выдохнул: — Я выдавил его глаза. — Мерлин всеблагой... Тишина была оглушительной. Лейстрендж сглотнул и попытался собраться с мыслями. Он прикрыл глаза, отгоняя нервную дрожь. — Он жив? Тебя видел кто-то? Призрак, портреты... — Нет, я... Я пользовался теми ходами, которые Том показывал, мы были в одной из тех комнат, которые... — Я зову Тома, — на этот раз голос его был тверже, и он проигнорировал вырвавшийся изо рта Мальсибера жалостливый всхлип. Он смотрел решительно и зло. — Молись высшим силам, чтобы он придумал что-нибудь, чтобы тебя не исключили и не сломали палочку. От этих слов Рейнард побледнел еще более, становясь совсем белым. Его губы затряслись в беззвучном «нет», но больше он не позволял себе проронить ни единого звука, смотря на Роланда с таким ужасом, что тот, несмотря на ситуацию, не мог не почувствовать толики злорадства. — Жди неподалеку и очистись от этого... беспорядка. Вспомни, наконец, что ты маг, а не сквибское позорище. И молись, — Лейстрендж торопливо развернулся и заспешил туда, откуда пришел, вспоминая расписание занятий Тома.***
Руническая вязь, расплывшаяся по страницам учебника, никак не хотела складываться во что-то внятное. Смысл разрозненных символов маячил на краю сознания, но общее значение ускользало от него с той же легкостью, с какой ветер просачивался сквозь пальцы. Он задумчиво смотрел в окно, сонный после мучительных ночных кошмаров и неспособный сконцентрироваться. Древние руны не были популярным предметом — дело было в монотонности и трудности его освоения, — и Гарри отнюдь не считал себя их поклонником, но какая-то слабая искра интереса все же заставила его записаться именно сюда. Влюбленный в динамичную ЗоТИ, чувствующий тягу к захватывающим чарам, Эванс порою действительно не понимал, что делал в классе рун. Несмотря на идеальную посещаемость и некоторое усердие, он едва ли тянул на Удовлетворительно, что, впрочем, не особо его тревожило. Краем уха Гарри, все еще любуясь видами за окном, слушал очередной безупречный ответ Тома, бегло переводившего тот самый отрывок, который вызвал у Эванса затруднения. Футарк не вызывал в нем восторга, но легкость, с которой Риддл улавливал хитросплетения смыслов, запрятанные среди древних символов, восхищала и мотивировала. Риддл больше не обращал на него внимания, по крайней мере, он ни разу не чувствовал на себе его тяжелых взглядов и тот ни разу больше не попытался заговорить с ним. Возможно, у старосты появились более интересные дела — в последние дни тот казался более отстраненным и задумчивым, хотя Гарри допускал возможность того, что воображение просто-напросто разыгрывало его. Неизвестно, что именно послужило причиной — осадок лишь недавно отброшенных подозрений, смутные тревоги, которыми с ним делилась Лукреция, мимолетная перемена в лице Риддла или скука, которую навевали на него руны, — но, когда в кабинет вошел заметно взволнованный Роланд Лейстрендж и о чем-то зашептался с профессором, поглядывая на Тома из-под ресниц, Гарри уже знал, чем все закончится. Напрочь забыв об учебнике, Эванс напрягся и скосил глаза на профессора Оллсоппа, который печально качал головой и тихо отвечал Лейстренджу. Риддл бы непременно заметил его пристальное внимание, однако тот всегда сидел на первых рядах и вряд ли был счастливым обладателем глаз на затылке, как думалось Гарри. Его смутные тревоги подтвердились, когда мистер Оллсопп — добродушный и бесхитростный старик — все так же тихо подозвал к себе Тома и указал ему на дверь. Ничуть не изменив своему вежливому выражению беспристрастности, Риддл подхватил сумку, перед этим неспешно и аккуратно собрав свои вещи, и отправился на выход в сопровождении Лейстренджа. Едва ли выждав с минуту, Гарри, не особо заботясь о конспирации, выскользнул следом за сокурсниками под благовидным предлогом посещения уборной, что, конечно, вызвало недоверие и неодобрение на профессорском лице. Он успел услышать отдаленный гул торопливых шагов, и в голове мгновенно прояснилось, словно карта Хогвартса появилась перед его глазами — теперь он знал, каким единственным путем могли пойти Риддл и Лейстрендж и как этот путь можно было срезать. Словно делал это уже тысячу раз, он подбежал к рыцарю, сверкавшему своими потертыми доспехами, открыл его забрало и с легкостью сдвинул щит, который, казалось, должен был быть приклеен к стене заклинанием. Туннель был узким, но он точно знал, куда попадет и когда темнота рассеется. Неуклюжесть исчезла из его движений, делая поступь почти неслышной, как у человека, который не один год учился заметать следы и вовремя скрываться от посторонних в темных углах. Он едва успел дойти до конца и слегка отодвинуть точную копию щита, что закрывал проход с другой стороны, — он не мог его увидеть, но точно знал, что щит был неотличим, — когда послышалось эхо уже знакомых торопливых шагов и голоса. — ...крайне неосмотрительно поставил меня под подозрения, — голос Тома был пустым и невыразительным, и Гарри опешил, впервые услышав его речь такой пресной. — Оллсопп — полный олух, ты знаешь, а все остальные заглядывают тебе в рот, Том, — Лейстрендж же, напротив, звучал чрезвычайно эмоционально и оправдывался торопливо, будто в любую секунду мог быть прерван. — Дамблдор... — ...все еще не в замке, и вряд ли он вернется в ближайшее время, — шаги на мгновенье стихли. — Извини. Я забылся. Они замерли недалеко от укрытия Гарри, и он постарался затаить дыхание. — Ты умнее Мальсибера, Роланд, — фальшивая теплота в голосе Риддла сбивала с толку и настораживала, — не делай ошибок. Шаги возобновились, и через мгновение собеседники стали отдаляться от Гарри. Риддл вновь вернул свой безразличный тон: — Покажи мне, где они, и немедленно разыщи Тибериуса. Скажи, чтобы взял заживляющую настойку, он знает, какую. Если увидишь Абраксаса, передай ему, чтобы присмотрел за всеми. — Настойка? — Лейстрендж звучал потерянно. — Но, Том, как она поможет, если... — Выполняй. И попроси кого-нибудь разузнать об отсутствии профессора Дамблдора.***
Март, 1943 год Окрестности Лхасы, Тибет
Когда-то давно они с человеком, о котором Альбус настрого запретил себе думать, разделяли общие грезы на двоих. Многие годы прошли с тех пор, как они, еще совсем молодые и наивные, полные максимализма и страсти, мечтали воспарить над человечеством, и хотя он отчаянно хотел бы забыть эти краткие месяцы, они оказались самым ярким воспоминанием, вспышкой которого на миг озарилась его жизнь, прежде чем просыпаться прахом сквозь пальцы. Геллерт, как и любой великий мечтатель его уровня, был склонен к драматизму, и Альбус втайне гадал, как бы его давний друг отреагировал на тот факт, что Дамблдор уже много лет отождествлял себя с Икаром. Упираясь своими немолодыми ногами в могучую твердь «крыши мира», он находился как никогда высоко над морем, но впечатление отчего-то создавалось обратное — будто двенадцать тысяч футов Тибетского нагорья не возвышали его над облаками, а служили курганом, не более чем многофутовой могильной насыпью, со всех сторон сдавившей его еще бьющееся по какой-то случайной нелепости сердце. Геллерт наверняка был бы в восторге, взобравшись так высоко, но Альбус в монументальных ландшафтах самого впечатляющего высокогорья планеты чувствовал себя чужим и затерявшимся. Ни одной человеческой души не чувствовалось на просторах открывавшихся виду диких долин, ничего, кроме суровых и мудрых горных хребтов, присыпанных снежными сединами. И все же громады вершин, озаренных мягким рассветным солнцем, едва ли могли оставить Альбуса равнодушным, несмотря на поднявшуюся в душе его пургу смятения, и он на несколько минут остановился, глубоко вдыхая разреженный воздух и сухость ветра. Стоя посреди пустоши недоступного людям заоблачного мира и любуясь полутонами оранжевого, которые, подобно приливным волнам, затапливали этот диковатый, продрогший в предрассветном холоде край, он чувствовал, как начинает размазываться доселе четкий контур окружавшего его мира. Альбус не плакал очень и очень давно; наверное, его последним слезам было столько же лет, сколько и его разлуке: с Геллертом и Аберфортом, с матерью и Арианой, — но теперь он не мог сдерживать захлестнувших его слез, потому что безликие для него горы, славные имена которых были Альбусу неведомы, несли в себе тот же отпечаток застарелого одиночества, что и он сам. Ветер обдувал его лицо, и редкие слезы, едва успевая покинуть его глаза, сразу же высыхали, обращаясь в соленый осадок. Впервые ему встретилось нечто, способное разделить с ним тяжесть его креста — пусть он, являясь магом, и не был христианином, но метафора казалась ему не менее драматичной и точной, чем образ Икара, — и встреча эта оставила ошеломляющее впечатление, неизгладимый след в его неспокойной душе. Тибетский рассвет оказался самым прекрасным и печальным зрелищем, которое доводилось видеть Альбусу, и чувственность высеченного в тысячелетнем камне нагорья, в чертогах которого он ощущал себя крохотной пешкой посреди исполинских размеров шахматной доски, удивительным образом выдавила из него все накопившиеся слезы. Никогда он не считал плач постыдным, но и никогда он не приносил такого облегчения, как в этот раз, когда его боль была сокрыта от свидетелей за надежными стенами тибетского убежища. Шагая по промерзлой земле чужбины, облаченный в практичную овчинную шубу, стянутую поясом, он любовался стадом диких ослов, гарцующих неподалеку, в пойме незнакомой Альбусу реки. Взбираясь по крутым склонам холмов, он опирался на толстую длинную трость из ясеня и внимательно оглядывал редкие пучки растущих вокруг него трав. Сильные порывы ветра трепали его бороду и длинные широкие рукава его облачения, игравшие роль рукавиц. В таком виде он и предстал перед вратами Дрепунга — расхристанный морозными ветрами. Монастырь встретил его широкой мощеной площадью и светлыми стенами, в сдержанной архитектуре которых ощущалось затаенное великолепие. Подойдя совсем близко, Альбус увидел силуэт, отделившийся от парадной колоннады и направившийся к нему. — Здравствуй, Альбус, — обритый монах улыбался ему тепло и ласково, смуглое лицо его выглядело молодо и по-юношески свежо, но маг не дал себе обмануться, зная, что перед ним стоял его ровесник. Бордовая кашая — одеяние, отдаленно походившее на римскую тогу, — обвивалась вокруг крепкого тела и ниспадала одним из своих концов с левого плеча мужчины. Буддистские одежды его торжественно колыхались на ветру, в протянутых навстречу руках он крепко держал белый лоскут ткани. — Я рад тебя видеть в добром здравии, Рампа, — Альбус искренне улыбнулся и слегка склонил голову, без колебаний позволяя монаху накинуть хадак — ритуальный белый шарф — себе на шею, — твой английский стал еще хуже за то время, что мы не виделись. Рампа улыбнулся, приглаживая большими пальцами концы длинного шарфа. — Я уже давно вернулся из Индии, а в наших краях не так много достойных собеседников. Язык забылся. Акцент мой ужасен. Они неспешно направились внутрь монастыря, и Дамблдор с восторгом ребенка принялся оглядывать диковинный красно-золотой интерьер, на удивление нисколько не ассоциировавшийся с гриффиндорскими расцветками. Образчики настенной живописи захватывали дух; детальные росписи под потолком поражали воображение, заставляя задуматься о поистине великом терпении монахов и огорчиться, что Альбусу не были известны изображенные в этих рисунках азиатские сюжеты. — Не надеялся, что ты воспользуешься приглашением, много лет прошло с нашей встречи. Ты возвращался в Индию? Как удалось добраться сюда? — Рампа старательно подбирал верные слова, чтобы Альбус его понял. — Нет, друг мой, после возвращения домой я больше не посещал Дели, но мне нужно было приехать сюда на время, и наш министр по старой дружбе помог раздобыть портключ до подножия. Два дня ушло на то, чтобы аппарационными скачками добраться до Лхасы, и мне даже не верится, что я действительно взобрался так высоко. — В своей одежде выглядишь как настоящий тибетец, — похвалил его Рампа, — но тебе не обязательно было идти пешком. Аппарировать сюда нельзя, но в Лхасе ты мог попросить яка, чтобы добраться верхом. Это можно. — Не беспокойся, пешая прогулка — как раз то, чего мне не хватало. Это удивительной красоты место, особенно если пройтись не вытоптанной дорогой, а дикими тропами. И знаешь, кажется, сегодня я осознал суть паломничества. Не ты ли учил меня, Рампа, что тернистый путь непременно ведет к очищению? Тот ничего не ответил, лишь склонил голову в согласии. Вскоре Рампа познакомил его с еще одним монахом, Вангдулой, который предложил гостю отведать риса, хлеба и сушенной оленины, которую сами монахи не потребляли категорически и держали лишь для пришлых, и рекомендовал ему отдохнуть с дороги. Английского он не знал, и переводчиком между ними был Рампа. Набравшись сил и выслушав несколько нескладных историй из жизни давнего друга и рассказов о рутинных делах монастыря, Альбус решился на неприятный разговор. — Думаю, ты догадываешься, что пришел я не просто так, Рампа. Здесь слышали последние новости из Европы? Магическое сообщество в волнении, войны магглов приняли катастрофический размах. Монах сосредоточенно кивнул: — Тибетская земля отрезана от ваших тревог, а делами Британии мы не привыкли интересоваться, хоть ваша страна и является одной из немногих, с кем мы держим связь. От внешнего мира нас защищают Гималаи и Куньлунь, но мы знаем о войнах и о глупце, что ступил на путь темного властителя. Они сидели на полу, расположившись на мягких подушках. Перед ними на низком столике были разложены предложенные Альбусу яства, но едва ли теперь он обращал на них внимание. В комнате, где они находились, он сразу отметил наличие некоторых индийских сувениров, а чуть позже — красовавшуюся в шкафах европейскую утварь, которая наверняка была завезена сюда британским посольством. Он был благодарен Рампе за эту неловкую попытку воссоздать для него уют. — Эти события тревожат меня, друг, — Альбус невольно вздохнул, — не дают мне покоя уже много лет. Дрепунг закрыт от глаз чужаков, я знаю, и я проделал долгий путь сюда в надежде, что ты простишь мне мою дальнейшую дерзость... Он посмотрел монаху в глаза, не скрывая своей печали: — Я прошу помощи, друг мой Рампа. Я пришел сюда в поиске исцеления и мира для своей души. Мое тело дряхлеет, лишенное гармонии, и я прошу Тибет смилостивиться надо мной, поделившись крохами своей мудрости — житейской и магической. Уникальные колдовские техники вашей страны надежно охраняются, но я не прошу о многом, а те немногие знания, о которых молю, послужат миру, который, я надеюсь, придет в Европу и в мою душу. Рампа долго молчал, разглядывая его лицо, и Дамблдор боялся, что монах не решится переступить обычаи ради чужестранца. Прошло много времени, когда он отвернулся и заговорил: — Я уважаю тебя, Альбус Дамблдор. Я знаю, что ты достоин и что ты терзаешься, вижу это в твоем лице и чувствую в привкусе твоей магии. Европа глупа, если не умеет сохранить своего мира, но тебе я готов помочь. В основе нашей силы лежит вера, и тебе тоже придется по-своему ее обрести. Перед магическими чинами я представлю все, как обмен колдовским опытом, если Его Святейшество Далай-лама одобрит твое пребывание здесь. Но он мудр, а обычаи Тибета не позволят оставить тебя. А теперь идем, ты напишешь ему прошение о милости.***
Март, 1943 год Хогвартс, Шотландия
Проникновение в чужие мысли было редким и сложным умением, которое Том собирался выпестовать в себе со временем, отточить полезный навык до совершенства, как, впрочем, и все остальные свои умения. Магглы, чей разум оказался незамысловат и беззащитен, были для него открытой книгой с тех самых пор, как он, еще будучи ребенком, впервые почуял незабываемое ощущение Силы на кончике языка. Малейшее усилие было достаточным, чтобы мягко скользнуть за грани чужого сознания, а иногда не требовалось даже его — когда мысли были настолько громкими, что сами плыли к нему, стоило только заглянуть жертве в глаза. Волшебники, зачастую сами того не осознавая, были под защитой самой магии, которая разум их лелеяла и окружала стенами, не позволяя мыслям проливаться за пределы защиты. Чьи-то стены были толще, напоминая крепостную ограду, чьи-то — походили на едва ощутимую мембрану. Маги были чувствительны к чужому вторжению, готовы дать отпор, если потребуется, и Тому приходилось осваивать тонкие приемы игр разума, потому что грубая сила исчерпала свои возможности. Тело его привыкло к волшебной палочке — через проводник магия выходила охотно, радостно, тогда как беспалочковое колдовство требовало напряжения и концентрации, — а магия уже потеряла детскую пластичность и постепенно переставала напоминать бесконтрольно фонтанирующий источник энергии. Легилименция трудно давалась ему без палочки, но давалась, хотя, как бы ни хотелось ему этого отрицать, он был еще немыслимо далек от совершенства. Но, будучи с палочкой или без, он чувствовал равное глухое бессилие при отсутствии зрительного контакта. Бессознательное тело Алексиса Мореля представляло собой жалкое зрелище, даже более жалкое, чем забившийся в угол Мальсибер, и Том почувствовал укол брезгливости. Алексис был распластан на полу, грязный и измятый, и по порванным рукавам рубашки было сразу ясно, что тот пытался бороться. Воздух выходил из него с хрипами, и Том отметил, что необходимо заживить сломанные ребра. Однако настоящую проблему представляли собой глаза — вернее, их отсутствие. Веки были опущены, но их вогнутая неестественная форма подтверждала отсутствие глазных яблок. Лицо было покрыто кровью и словно бы слизью, но Том предпочел не присматриваться к тем деталям, которые не имели сейчас значения. Судя по всему, Морель потерял сознание от болевого шока, и было необходимо выяснить, что тот помнил и в каком состоянии был его рассудок. При виде Алексиса в груди не было ничего: ни сочувствия, ни жалости, ни волнения, — но один лишь взгляд на мгновенно вскинувшегося Мальсибера всколыхнул в Риддле волну гнева, которая, впрочем, на лице его не отразилась. Сейчас не следовало обращать внимание на пустяки. Роланд, как и было условлено, привел в заброшенный класс Тибериуса, маленькие глаза которого расширились при виде тела Мореля. Дрожащими руками тот протянул Тому пиалу с заживляющим, которая от него требовалась. Зелье не было сильным, но в сочетании с некоторыми базовыми целебными заклинаниями оно облегчало боль, устраняло воспаление и мелкие повреждения, не оставляя после себя следов. — Но, Том, — голос Лейстренджа вторгся в его размышления, заставляя повернуть голову и прищуриться, — даже ты не сможешь заново вырастить ему глазные яблоки, никто, возможно, не сможет... — Кто сказал, что я буду пытаться? — он опустился на корточки перед телом, не забыв аккуратно отдернуть штаны на коленях, и принялся методично обрабатывать повреждения. Он очистил тело, закапал настойкой мелкие царапины, остановил кровотечение и залечил ребра с помощью Episkey настолько хорошо, насколько мог, с долей удовлетворения слыша, как хриплое прежде дыхание француза пришло в норму. Сосредоточенно и быстро он избавил Мореля от явных следов борьбы, которые покрывали его тело, и принялся за лицо — постарался свести с лица темные синяки и бесстрастно приподнял веки, чтобы залить кровавое месиво глазниц настоем и унять острую боль. Лишь бледность и хмурая складка между бровями выдавали его эмоции, в то время как Лейстрендж, почувствовавший тошноту, отвернулся, с силой втянув воздух сквозь зубы. — Enervate, — тело дернулось, и Том, не теряя времени и не дожидаясь, пока шестикурсник придет в себя, вновь вскинул палочку и напрягся, — Legilimens. Legilimens. Legilimens. Дьявол. Legilimens! Атмосфера в комнате становилась все более напряженной, когда Том, внезапно осененный, отогнал липкую неуверенность и выудил из памяти их первую и последнюю встречу возле теплиц. Глаза Мореля, живые и подвижные, легко всплыли в сознании, стоило только захотеть их представить, и он посмотрел в них, в тот же миг проваливаясь в чужой дезориентированный разум. Обрывки чужой памяти закрутились вокруг него, сбивая с пути. Он с трудом удерживался в черте сознания Мореля и, стараясь зацепиться хоть за что-то, стал невольным свидетелем не предназначенных его глазу вещей. Вот первый поцелуй, горький, со вкусом скорого расставания. Вот приспешники Гриндевальда. А вот маггловские нацисты. Здесь же последние прикосновения матери, и Том ненавидел ту лишнюю секунду, на которую он замешкался, задерживаясь в этом воспоминании. Он копнул слишком глубоко и, подгоняемый слишком насыщенными эмоциями от чужих мыслей о чужой семье, поскорее отскочил туда, где, как ему казалось, было нужное мгновение. И он оказался прав — перед ним возник Мальсибер, пообещавший показать замок, и тут же словно из ниоткуда нахлынула ярость, ожегшая язык и сложившаяся в слова. Когда-то показанные Рейнарду Риддлом переплетения полутемных коридоров, которые не охранялись картинами и в которые редко наведывались призраки, заброшенный класс. До этого момента все было тусклым и разрозненным, размытым и неясным, словно готовым исчезнуть, будто только воля Тома не давала воспоминанию распасться в мелкое крошево. Все было притупленным, но лишь до того мига, пока Мальсибер не оскалился и не бросился вперед. Ужас — чужой ужас, как пытался убедить себя Том, — сковал тело, но ровно секунда ушла на болезненное осознание собственной беспомощности, и рука уже потянулась к палочке. Следующая секунда, и ладонь обожгла холодом пустота, взгляд метнулся к древку, отброшенному в дальний угол. Промедления достаточно, чтобы оказаться прижатым к стене. Острое жало паники. Массивный Рейнард не оставлял никаких лазеек для побега, загораживая проход, сжимая горло. Словно утопающий, он барахтался, обезумев, — царапался, толкался, пытался укусить, кричал, плакал, умолял, проклинал. Сильный толчок накренил мир. Падение. Жжение в ребрах. И еще. И еще. Он задыхался под тяжестью противника, смотрел зло, не скрывая ненависти и страха. Взгляды встретились. Он знал, что будет дальше, но впившиеся в глаза большие пальцы все равно ошеломили, заставив судорожно вздохнуть. Собственные трепыхания дезориентировали, а крик оглушал. Он не хотел умирать. Только не так. Только не от рук врага детства, только не как последний маггл. Он бился и кричал, пока мир тускнел, пока глаза разрывало болью под чужими пальцами, пока его взор затмевала пеленой тошнотворная сепия, смешавшаяся с кровью и темнотой. Алексис Морель? Или Том Риддл? Он судорожно бился, агонизируя в страхе смерти. Ее тиски почти сдавили его, он чувствовал это в том, как перехватывало дыхание. Он никогда не хотел умирать, он не собирался умирать, не должен был. Комната, заполненная цветными пятнами и зернистым мраком, стала рассыпаться. Том Риддл, плача кровавыми слезами Мореля, рыча и захлебываясь криком, рвал на клочья воспоминания о миге, близком к смерти. Этого не могло быть, этого не могло произойти, и он сжигал этот момент в чужой памяти, обугливал своей яростью, словно необузданным адским пламенем. Он бился кулаками в ненастоящие стены, голыми руками проламывая их в попытке выбраться наружу и выжить. Том Риддл пошатнулся и отступил к стене, судорожно глотая спертый воздух, все еще пропитанный запахом крови. Перед глазами плясали цветные точки, но палочка в руке успокаивала, разливая по руке тепло, готовое укротить взбудораженную магию хозяина. Он дышал судорожно и поверхностно, привалившись к прохладному камню и стирая испарину со лба. Ему казалось, что в воздухе вокруг него до сих пор витает желтоватая сепия. — Т-Том? Ты в порядке? Он замер. Медленно открыл глаза. Бесстрастные, холодные, острые. — Seko, — Мальсибер покачнулся, вскрикнув скорее от неожиданности, чем от боли, — Seko. Seko. Seko! Seko!! Инстинктивно вскинутое Protego ничего не могло противопоставить режущему, рассекавшему щит, одежду и кожу словно масло. Рейнард согнулся в слабой попытке защититься от хлеставшей его острой плети. Мантия, разорвавшись в нескольких местах, открывала вид на глубокие порезы и слабые струйки крови. Прикрыв глаза на мгновение, Том, казалось бы, тут же забыл о скорчившемся на полу хнычущем Мальсибере. Риддл нетвердой походкой направился к Морелю и безмолвным взмахом палочки накрыл вновь бессознательное тело дезиллюминационными чарами. Не поворачиваясь, он заговорил: — У Мореля был допуск во вторую зельеварню. Убедитесь, что там никого нет, возьмите основу для зелья от кашля и начните варить его, ты должен справиться с этим, Тибериус. Когда будете добавлять перечную мяту, не размешивайте и не ждите, сразу всыпьте иглы дикобраза. Последует взрыв, состав будет способен разъесть кожу. Сделайте так, чтобы зелье оказалось на его лице, — он безразлично кивнул на то место, где под пологом невидимости должно было лежать тело истерзанного Алексиса, не особо заботясь о том, что подобным действием отнимет у бедняги и без того малый шанс на восстановление зрения. — Роланд, вылечи Мальсибера, ты знаешь, что делать. — Но как же воспоминания Мореля? Хотя бы Obliviate? — Роланд был взволнован. — Все нужное уже стерто, он не вспомнит этот инцидент, — Том направился к двери, показательно переступив через распластавшегося на полу Рейнарда. — Никогда.
