10
13 июня 2022 г., 01:00
Alternate world Alternate age Alternate life
«Alternate World» by Son Lux
Март, 1943 год Хогвартс, Шотландия
— Impedimenta! — Petrificus Totalus! Оба дуэлянта тяжело дышали, но каждый увернулся от заклинания противника, хотя Гарри это удалось с трудом, и бирюзовый луч едва не задел его щёку. Он коротко взглянул на Риддла, челка которого растрепалась и разметалась по лбу, вопреки обыкновению. Эванс отвлекся, и это было его ошибкой, потому что в следующую секунду ему пришлось уклоняться от целой связки из трех невербальных проклятий, которые тот даже не смог опознать. Последнее из них все же задело его и оставило неглубокий порез на плече. Вывернувшись совершенно особым образом, Гарри отпрыгнул на другой край помоста и, пригнувшись, чтобы дезориентировать противника и заранее увернуться от атаки, пустил из палочки несколько веревок, которые, впрочем, Риддл сразу же сжег быстрым и четким взмахом. Эванс и не надеялся, что это сработает на подобном Тому Риддлу противнике, но маневр позволил ему выиграть немного времени для атаки: — Everte Statum! Bombardo! — он не успел проследить за последствиями своего выпада, потому что в следующее мгновение ему пришлось выставить мощное Protego. Несколько секунд он удерживал щит, но, подгадав момент между комбинированными атаками Риддла, снял его и, обескуражив присутствующих, незамедлительно рухнул на пол, пропуская над собой Diffindo. Пару раз ему пришлось перекатиться по широкому дощатому помосту, уворачиваясь еще от двух таких же атак, после чего он, наконец прицелившись, метнул в оппонента розовый луч Titillando. Том, сосредоточенный на атаке лежачей — уже практически добитой — мишени, казалось, не ожидал отпора и, замешкавшись, пропустил заклятие. Улучив момент, Эванс подскочил и, готовясь к атаке, открылся. Том Риддл, за миг до этого на самом деле опознавший розовый луч как щекочущее проклятие и специально принявший на себя удар — в конце концов, он ведь никогда не боялся щекотки, — растянул губы в усмешке и со скрытым упоением бросил ответное Disendio. На секунду серые глаза вспыхнули азартом. Лишь благодаря невесть откуда взявшемуся инстинкту Эванс успел взмахнуть палочкой и импульсом голой магии, вытянувшим из его тела непозволительное количество силы, отвести удар в защитный купол над помостом. Сгрудившиеся вокруг зрители немедля отскочили от белого луча и ахнули, когда тот врезался в невидимый барьер и с треском осыпался ярким снопом искр. — Expulso. Redukto! — Insendio! — Protego, — они перекидывались проклятиями, словно теннисным мячом. На каждый поединок дуэльного клуба отводилось определенное количество времени, а, если быть точнее, всего лишь семь минут, но еще никогда на памяти нынешних студентов сражение не затягивалось на такой долгий срок. Стоявшие в углу большие стеклянные часы отмерили уже больше половины отведенных песчинок. — Aqua Eructo, — мгновение, и необычайно мощная струя воды, подчиняясь воле Риддла, направилась к Гарри и попыталась захлестнуть его. Массивная волна, подобная вставшему на дыбы коню, практически успела накрыть Эванса с головой, когда тот вскинулся и в порыве вдохновения выкрикнул полузабытое им Ebublio, быстро выписывая палочкой витиеватую подковку. Водный поток замедлился, забурлил и в следующую секунду вспенился, распадаясь на множество мягких мыльных пузырей и опадая у ног дуэлянтов, и Эванс порадовался, что трансфигурация воды в пузыри не требовала особой подготовки. Гарри думалось, что Том не столько сражается, сколько играет с ним, потому что он прекрасно знал, что Риддлу не требовалось вслух произносить заклинания и что подобная дуэль на глазах у всех, должно быть, была в первую очередь показательным выступлением, зрелищем, представлением для изумленной публики. Гарри кожей чувствовал восхищенные взгляды, прикипевшие к Риддлу. Эванс отправил в противника два первых пришедших на ум проклятия — красный и оранжевый лучи смотрелись неожиданно по-гриффиндорски — и постарался сделать еще один незаметный пасс, как можно более четко и разборчиво нашептывая формулу. Ожидаемо уклонившись от сдвоенной атаки, Том отступил на пару шагов и почувствовал, как его лодыжку крепко оплетает выросшим из досок помоста растением, подозрительно похожим на дьявольские силки. Тщательно скрыв удивление, Риддл ответил противнику целой комбинацией проклятий, среди которых был отвлекающий внимание морок, и сделал едва уловимое движение рукой, после которого силки пожухли и покрылись черными пятнами гниения. Решив эту небольшую проблему, он сразу же отступил на несколько шагов в сторону и отправил в Эванса пару огненных шаров, вызванных продвинутой формулой Insendio. Зрители ахнули. Гарри едва успел скрыться от огня за в спешке трансфигурированным каменным щитом, который, впрочем, он не смог бы поддерживать долго. Каждый раз неожиданно находился все новый повод тому, чтобы студенты с, казалось, лишь возросшей силой и неуемной страстью возносили Тома Риддла на пьедестал. Словно мотыльки, летящие на огонь, преклоняющиеся едва достигавшим их изредка пламенным искрам, они зрительно поглощали его яркий притягательный облик, вбирали целиком и полностью, пожирали каждую доступную черточку. Как, например, сейчас. Сквозь вспышки заклятий и всполохи пламени Гарри мерещилось мрачное азартное веселье на лице увлекшегося Риддла. И Эванс был прав. Том Риддл знал множество куда более мощных проклятий и опасных приемов, нежели те, которые мог использовать в присутствии сокурсников и профессора Меррисот. Его целью действительно не была простая победа — Разве могли бы быстрый Expelliarmus или мгновенное оглушение так ярко указать на его превосходство? Разве могли бы глупые незрелые маги так фанатично уверовать в его гений, не узрев спектра из слепящих вспышек заклинаний, не увидев воочию хотя бы частички его, Тома Риддла, боевого танца? — легкая победа его не интересовала, вовсе нет, хотя, конечно, поражение было недопустимо и невозможно. И все же бой, несмотря на не видимые другим ограничения, доставлял ему острое наслаждение, потому что Эванс оказался первым противником за последние полгода, который мог бы что-то противопоставить ему в этой небольшой игре. Его веки затрепетали. О, да. Гарри действительно был обворожителен во время дуэли. Его движения, пусть и более инстинктивные, чем продуманные, в отличие от движений Риддла, были почти так же молниеносны и точны. Он действительно предпочитал стремительное действие и беспрерывный напор. Его боевой арсенал не мог и близко похвастаться той же глубиной и широтой, что и у Тома, а тактика боя строилась хаотично, спонтанно, сумбурно, будто бы на одних только интуитивных веяниях, но в постоянном энергичном перемещении как мыслей, так и тела, и заключалось его преимущество. Эванс много уклонялся, экспериментировал с обманными и отвлекающими приемами, нестандартным применением известных ему простеньких чар — возможно, пущенные им вместе с Oppugno трепетные птицы помогли бы застать врасплох противника, но Эвансу не повезло, что этим противником оказался никто иной, как Риддл, — и не чурался в горячке сражения даже оказаться на полу, извалявшись в пыли. В отличие от Малфоя, Макнейра, Мальсибера, Блэка и многих других, с кем Тому уже доводилось скрещивать палочки, Гарри Эванс воспринимал любое столкновение как нечто, от чего зависела его жизнь. Риддл знал, что, будь Эванс сейчас посреди реального поля боя перед своим заклятым врагом, — сражался бы точно так же, с той же долей остервенения и жгучего пыла. Гарри был стремительным потоком, легким и пластичным. Он расцветал в бою, выпуская диковатую и немного первобытную сторону своей натуры. Отразив очередной выпад противника, Том отчего-то вспомнил давно забытый сон, память о котором, как ему думалось, он оставил в стенах приютского карцера. В нем он сравнил Эванса, бледного и изломанного, словно инфери, стоявшего перед ним в окровавленной рубашке, с орхидеей. Глаза Тома блестели. Ему захотелось проверить пределы, за которые он мог бы переступить, ему захотелось вывести их схватку на новый — реальный — уровень. С каким бы наслаждением он стал бы сейчас на место худшего врага Эванса, оказался бы в условиях настоящей схватки, чтобы сбросить все ограничения, заставить того столкнуться с действительной силой, проверить, как долго тот смог бы сдерживать его натиск. Ему захотелось крови. В желании хоть мельком ухватить ощущение будоражащей неподдельной битвы Том Риддл, перестав озвучивать заклинания, стал молча осыпать Эванса градом всевозможных проклятий, более серьезных, но все еще недостаточных, чтобы переступить черту. Связка за связкой, луч за лучом. Зрители затаили дыхание, наблюдая за Гарри, стиснувшим зубы и извивавшимся на помосте подобно змее. Общим чувством было недоумение, потому что со стороны в какой-то момент казалось, что человек не может так уворачиваться — лишь в том случае, если полностью лишится костей. Пользуясь замешательством и преклонением толпы, распаленный Том насылал все более мощные чары, чувствуя, что никто не сможет его раскрыть, покуда он пользуется невербальной техникой и покуда Эванс уклоняется от его атак — в любом случае позже он смог бы списать использование неприятного заклинания на излишнюю горячность боя. Гарри же, который не мог похвастаться столь отменным контролем магии, тратил дополнительные силы на проговаривание заклинаний вслух. В какой-то момент ему удалось подобраться непозволительно близко к увлеченному Тому. Хоть Риддл и успел увериться, что Эванс тоже был способен на нечто большее, чем чары щекотки, но все-таки Том не был готов к тому, что мальчишка, которого он никогда не воспринимал всерьез, сможет действительно застать его врасплох. — Sectumsempra! — Том не знал этого заклинания и, потупившись от промелькнувшей в сознании искры удивления, упустил драгоценную долю секунды. Косой белый луч прошёлся по правому боку, отдаваясь жжением и лишь сильнее подстегивая. Риддл скорее увидел, чем почувствовал, как расползаются края рваной раны. На секунду, зная, что никто не заметит, он позволил себе выпустить наружу исступленный оскал. Студенты охнули. И без того быстрый темп боевого танца, в котором кружили Риддл и Эванс, стал еще быстрее. Если до этого они были во власти страстной обольстительной румбы, то сейчас ими завладело нечто первородное, воистину звериное. Никто посторонний никогда бы не подумал, что подростки — да любые школьники — способны пуститься в столь дикий, древний, необузданный пляс. Так бесновались первые друиды, фанатично взывая к своим богам; так неистовствовали предки Основателей на могилах своих врагов. — Достаточно! Время вышло! — поглощенные вихрем взметнувшейся силы, дуэлянты не сразу услышали профессора, голос которой был подобен вате и с трудом просачивался через пелену буйства, самозабвенной страсти и пылкого экстаза. Злоба Риддла за прилюдно нанесенное ему ранение от Эванса, избежавшего поражения, осела где-то под ребрами, уступая место извращенному восторгу и небывалому интересу. Когда же мальчишка Эванс успел стать таким интригующим? — Довольно! Опустить палочки, кому я сказала? Эванс! — Гарри вздрогнул и огляделся, будто только теперь вспоминая, где он. Том с жадностью ловил живые искренние эмоции на лице напротив, запоминая, впитывая. Последние искры сорвались с раскаленных палочек, нагретый сражением воздух едва проталкивался в глотку, и Гарри некрасиво дышал ртом, словно рыба. Красные щеки, взлохмаченные волосы и несколько порезов усиливали впечатление. Удивительно, как семиминутный бой был способен измотать их обоих. Как семиминутная школьная дуэль обрела иллюзию часового кровожадного сражения. Том Риддл, как и всегда, источал неуловимые превосходство и силу, оставлявшие сейчас на нем более отчетливый, чем обычно, след. При этом он, будучи человеком из плоти и крови, не мог не покрыться легким румянцем; его грудь не менее тяжело вздымалась, но он, в отличие от Эванса, не мог позволить себе забыться и захлебываться воздухом, широко открывая рот. Вместо этого Риддл, сдерживаясь, старался мерно дышать через нос. Однако все впечатление портила болезненная бледность и зажатая левой рукой рана на боку. — Это было неплохо, мальчики! — старая ведьма выразила витавшее в воздухе общее восхищение всех свидетелей дуэли и, гордая за своих учеников, слегка улыбнулось, что было высшей степенью похвалы, которой только можно было от нее добиться. — Просто удивительно, ваша учебная битва была одной из самых захватывающих на моей памяти, а я, поверьте, видела уже много школьных дуэлей. В ее взгляде застыло недоверчиво завороженное выражение, которое, однако, не задержалось там надолго. Быстро вернув над собой контроль, ведьма нахмурилась и, наугад выбрав из толпы двух четверокурсников, отправила их сопроводить дуэлянтов в Больничное крыло. Несмотря на старую закалку, суровое воспитание и некоторую жесткость, временами проглядывавшую в женщине и не оставшуюся без внимания студентов, к старости она незаметно для себя немного смягчилась, и потому ей не нравилось, что ученики могли запросто получать ранения во время занятий, но, как профессор, она ничего не могла с этим поделать. Все же за стенами замка продолжалась кровопролитная война, и единственное, что было в силах Галатеи Меррисот, — это подготовить к ней детей, дать им должные навыки и знания для защиты себя и близких от того ужаса, что господствовал за океаном. — Итак, давайте разберем действия и ошибки мистера Риддла и мистера Эванса, — сухопарая Галатея заняла освободившееся место на помосте и обратилась к потрясенным студентам, возвращая в зал рабочую атмосферу. — Мальчики использовали некоторые довольно интересные заклинания, но допустили и некоторые стратегические ошибки. Опишите для начала, что вам запомнилось. — О! Обманный маневр Тома Риддла, мэм, он ведь специально принял на себя... Двери зала закрылись за Томом и Гарри, отрезая от них звуки начавшегося обсуждения. Мило улыбнувшись их юным конвоирам (в одном из которых Гарри узнал Мартина, четверокурсника со своего факультета, фамилию которого так и не смог припомнить), Том, с притворной долей усталости сведя брови, клятвенно заверил ребят, что раны несерьезные, и они могли идти сами. С щенячьим восторгом пролепетав что-то в ответ, двое парней поспешили скрыться, перед этим еще раз преданно взглянув в глаза улыбчивому Тому. Путь до Больничного крыла Эванс и Риддл проделали вдвоем. Гарри все это время пытался отдышаться и косился на Риддла, гадая, как тому удалось так быстро восстановить дыхание и привести себя в порядок. Отойдя от Дуэльного зала на приличное расстояние, Том, словно почувствовав, что Гарри уже успел передохнуть, всем телом развернулся к нему, будто вспомнив о чем-то и спохватившись. Риддл едва заметно накренился в его сторону в доверительном жесте и, легко улыбнувшись, негромко проговорил бархатным, обволакивающим голосом: — Мы не пожали друг другу руки, — уголки губ его слегка дрогнули, чуть опускаясь в намеке на неловкость, но тут же, не выдержав, вновь расслабились и расплылись в теплой улыбке. Гарри опешил. Том давно не обращался к нему напрямую и теперь было странно оказаться в центре его внимания. Риддл заметил его заминку. — По завершении дуэли принято кланяться или жать руку своему оппоненту, Гарри. Риддл первый протянул свою ладонь и Эванс, так и не нашедшийся с ответом, молча пожал ее, дезориентированный действиями Тома. Гарри как сокурснику Тома Риддла не раз доводилось воочию наблюдать действие его шарма, очаровывавшего каждого, буквального каждого, кто становился его мишенью. Красота, не имевшая изъянов, безупречные манеры и идеальный характер. Кто-то всерьез считал Тома Риддла ангелом, спустившимся с небес, святым и непорочным. Гарри не мог их винить, потому что иногда, украдкой вглядываясь в обворожительную широкую улыбку, и сам сомневался в правдивости своих воспоминаний о совместном детстве, проведенном в маггловском приюте, и о первых месяцах в Хогвартсе. И все-таки Эванс не мог забыть. Он был почти уверен, что внутренне Риддл не особо переменился, так он чувствовал, хотя ни словом, ни жестом тот не выдавал внутренней отчужденности, и Гарри действительно многого стоило сохранять оставшиеся крохи скептицизма, слушая восторженные речи Альфарда о блистательном старосте Слизерина. Несмотря на наличие зерен сомнения в душе Эванса, оставаться невозмутимым под внимательным участливым взглядом Риддла было... сложно. Возможно, так себя и ощущали поклонники Тома, словно куклы, привязанные невидимыми нитями к кончикам его губ и подчинявшиеся каждой из его улыбок, отыгрывая написанные для них партии в небольшой постановке, сценарий которой был известен одному лишь Риддлу. Рука Тома была прохладной и приятной, а хватка — в меру сильной. Взгляды их все еще блестевших после дуэли глаз пересеклись, и прикосновение продлилось чуть дольше положенного. Гарри нахмурился. Он открыл было рот, чтобы сказать Риддлу обо всем, что думает, чтобы разоблачить его игру, сказать, что он не попадется на его притворство, в отличие от слизеринцев, заглядывавших ему в рот. Но промолчал. Том ведь не делал ничего плохого, верно? Быть милым не преступление, так почему это не нравится Эвансу? В чем вообще он собирался разоблачать Риддла? — У тебя теперь много друзей, Том, — Гарри сказал совершенно не то, что собирался, и сам не мог понять, вопрос это был или утверждение. Том вновь мягко улыбнулся, молчаливо соглашаясь. В уголках его глаз нежные смешинки собрались небольшими складками. — Раньше ты не верил в дружбу. Гарри внимательно следил за лицом Тома, который, напустив на себя задумчивое выражение, слегка склонил голову. В глазах его мелькнула ностальгическая дымка, и Эванс мог поклясться, что такой взгляд невозможно подделать. По крайней мере, еще сегодня утром он был бы в этом уверен. — Тогда мы были детьми, Гарри, — ответное подчеркнуто личное обращение, серьезный и решительный взгляд из-под ресниц, не лишенный не успевших улетучиться из него остатков мягкости, — и я был довольно импульсивным и недоверчивым ребёнком, ты и сам прекрасно знаешь. Гарри моргнул. Нахмурился и снова моргнул, отворачиваясь от идущего наравне с ним Тома. Тот продолжал, зацепившись за поднятую тему: — Дети часто совершают ошибки, особенно, когда некому их направить. Уверен, ты тогда хорошо понимал меня и мой характер, — боковым зрением Эванс заметил, как Том слегка прикусил губу и бессознательно коснулся шеи, впрочем, тут же себя одернув. Любой бы наверняка счел этот жест до безумия милым. — Я сожалею. Я сожалею, что отверг тебя тогда. Гарри запнулся, не веря, что подобные слова могли так просто сорваться с чужого языка. Он хмуро взглянул на Тома и, принимая правила игры, — Мерлин, какой еще игры? А если это правда? Вдруг он надумал себе все? — предпочел промолчать, в нейтральном жесте пожав плечами. Ты прав, это осталось в детстве. Уже добравшись до дверей больничных палат, Риддл замедлил шаг и с едва заметной искрой скрытого волнения в голосе проговорил: — Я надеюсь, теперь мы сможем стать друзьями, — графитовые глаза смотрели невероятно пристально и, как показалось Гарри, выжидательно. Их взгляд походил на горячую патоку: липкую, обволакивающе-текучую и в равной степени обжигающую. Эванс, на удивление, смутился и разорвал зрительный контакт. Ничего не ответив, Гарри стремительно распахнул двери, чувствуя себя жуком, которого придавило ботинком. Через неопределенное количество неодобрительных вздохов, успокаивающих и задорных улыбок Тома Риддла и заклинаний диагностики колдоведьма полностью залечила их несерьезные травмы, но Гарри отчего-то не почувствовал себя лучше.***
— Это было!.. Это просто нечто! — Альфард практически задохнулся, вглядываясь в его лицо. Гарри поежился. — Никто не мог продержаться против Риддла больше двух минут, но ты даже не проиграл ему! Ты — подумать только, Гарри, ну ты подумай только! — с Томом Риддлом... Взволнованный Альфард привлек слишком много внимания и поспешил опустить голову в книгу и придвинуться ближе к Эвансу. Иногда Блэк, как и многие другие, казался просто одержимым Риддлом. Гарри забавляло, как «шайка чистокровных», которую при любом удобном случае любила поминать недобрым словом Лукреция, старалась заслужить одобрение Тома, происхождение которого, мягко говоря, вызывавшее сомнения, было забыто. Но скрепя сердце, Гарри мог признать, что отчасти способен их понять — в конце концов, всего пару часов назад он и сам был объектом риддловского очарования и мог признать, хотя и не без толики удивления, что тот действительно умел завлекать людей. — Почему, — Альфард горячо зашептал ему в самое лицо, заставляя отодвинуться, — почему же ты скрывал свои таланты, а? Кто бы мог подумать, что все это время в тебе сидел дуэлянт, равный по силе Тому Риддлу. Гарри нервно огляделся. Библиотека была полупустой и, казалось, никто не обращал на них внимания, но он все равно шикнул на разошедшегося Блэка. Он пригладил волосы, оправил рубашку и отодвинул подальше чернильницу, пытаясь куда-то деть руки. — Я думаю, ты меня переоцениваешь, все-таки... — он хотел напомнить о временном ограничении и о том, что Том Риддл не выглядел в полной мере серьезным во время их боя, но, не найдя нужных слов, промолчал. Альфард ухмыльнулся, несказанно чему-то довольный: — Теперь он точно пригласит тебя к нам... — К вам? — Гарри вскинулся, внимательно вглядываясь в лицо Блэка. Тот, почувствовав некоторое сомнение, потому что Том не хотел, чтобы они распространялись об этом кому попало, задумался, но все же быстро отринул тревоги. Будто рассказывая ему большой секрет, Альфард поманил Гарри пальцем и, когда они оказались практически плотную лицом к лицу, с ребяческим воодушевлением зашептал на грани слышимости: — В рыцари, Гарри, — Эванс пристально вглядывался в завороженные лучащиеся трепетом глаза. Он чувствовал на щеке чужое теплое дыхание, от которого обязательно смутился бы, не попадись в созданную Блэком атмосферу транса. — Том помогает нам с магией, показывает интересные заклинания, те, которых нет в школьном курсе. Ты бы только видел его, Гарри, он восхитительный, невероятный... В эту секунду Гарри действительно верил. Смотря в одурманенные глаза Альфарда, он безоговорочно верил во все, что тот сказал. Момент был разрушен раздавшимся рядом грохотом. Незадачливый младшекурсник Хаффлпаффа, не удержав увесистый фолиант, выронил тот с пронзительным писком, заставив Блэка с силой вздрогнуть и в спешке отпрянуть, едва ли не вскакивая из-за стола. Гарри задумался, и стоило только Альфарду успокоиться и вернуться на свое место, осторожно поинтересовался: — Откуда ты знаешь, что Риддл... — он сглотнул, — заинтересовался мной? Альфард, растерявший былое воодушевление и, кажется, понявший, что разболтал много лишнего, нацепил на лицо безразличное выражение и пожал плечами. Пусть Эванс и был его другом, это ничего не значило. Лишь бы только Том ничего не узнал.***
— Как же они раздражают, да что возомнили о себе эти ничтожества! Кто только позволил им так смотреть на нас на нашей же земле, жалкие ублюдки, я выколю им глаза... — Рейнард, — Риддл улыбнулся, мягко, как и всегда, но глаза его были холодны и полны предупреждения. Мальсибер побледнел, проблеял извинения и замолчал, уставившись на свои ботинки. Группа слизеринцев-пятикурсников неспешно двигалась в сторону теплиц. Могло показаться, что Том Риддл с удовольствием дышит свежим воздухом и наслаждается пением птиц. Стояло раннее утро, и воздух действительно был особенно свеж. Голубое небо было по-весеннему чистым и ярким, а зелень Запретного леса приятно подсвечивалась недавно взошедшим солнцем. В этом году март был довольно теплым для Шотландии и радовал хорошей погодой, и ученики практически сразу распрощались с сезонной хандрой, а к концу месяца — и с самой теплой зимней одеждой. Резвящиеся на краю леса птицы одна за другой то и дело вспархивали и пролетали над территорией замка, разнося свои песни по округе. Конечно, не всем приходилось по душе бойкое щебетание, но некоторые даже находили особое удовольствие в том, чтобы проснуться пораньше и сразу же после завтрака отправиться к Черному озеру, чтобы расположиться вместе с книжкой под каким-нибудь деревцем. Абраксас был единственным из компании, кто даже весной предпочитал наглухо запахнутые мантии с толстым меховым подшерстком, оправдываясь слабой переносимостью морозов. Мальсибер, Роланд Лейстрендж и сам Том Риддл из согревающей одежды обошлись лишь слизеринскими шарфами и теплыми свитерами. Том, конечно, выглядел в подобном наряде, как и в любом другом, куда элегантнее остальных. — И все же, Том, — Мальсибер, бледный и неуверенный, поколебавшись и в итоге проиграв собственному возмущению ситуацией, вновь решился подать голос, — почему мы должны их терпеть? У этих Мордредовых отродьев не осталось ни рода, ни денег, так какую же, Мерлин, пользу... — Мальсибер, ты забываешься, — взволнованный Роланд одернул того в попытке избежать раздражения шагавшего впереди них всех юноши, — раз Том сказал, что так надо, значит, ты должен слушаться. Он уж всяко лучше тебя разбирается в таких вещах. Риддл не вмешивался в разговор, словно вовсе ничего и не слышал, лишь мерно вышагивал, меланхолично щурясь солнцу и иногда поглядывая на громаду замка. Теплица под номером шесть, к которой они направлялись, весело переливалась в солнечных лучах, будто купалась в них, беспорядочными брызгами отбрасывая яркие, чувственные блики света. Через стеклянные стены нельзя было разглядеть ничего, кроме сливающейся в одну полосу зелени выращиваемых там растений, и было сложно определить, пришел ли уже кто-то из их сокурсников или еще нет. — Том Риддл? Компания остановилась немного поодаль от теплицы. Справа к ним приблизился невысокий блондинистый юноша в потертой мантии, развевающейся при каждом его шаге. Некоторые черты его внешности издалека могли бы напомнить Абраксаса, и при взгляде на юношу тот часто невольно задумывался, что так он мог бы выглядеть, не будь он наследником благороднейшей семьи Малфоев: приглаженные, но не уложенные гелем желтоватые волосы грязного оттенка блонда, не самые новые и далеко не качественные мантии и ботинки, посредственное лицо, в котором опытный на такие вещи взгляд Абраксаса улавливал лишь намек на аристократические корни, лишь тусклую тень, которая осталась от когда-то, возможно, столетие назад, утонченных черт лица. Малфой подавил дрожь отвращения и отвернулся, не желая провоцировать столь мерзкие ему мысли. — Здравствуй, Алексис, — Том по-доброму приподнял кончики губ и в приглашающем жесте вытянул руку, побуждая юношу подойти к ним ближе. Малфой услышал, как Рейнард тихонько зашипел, подражая змее. Лейстрендж остался безучастным, равнодушно наблюдая за подошедшим к ним студентом. Алексис, завидев открытость и расслабленность Тома, и сам слегка опустил плечи. Покосившись на остальных, он воспользовался приглашением и придвинулся к Риддлу, слегка выдохнув. К стыду Алексиса, в сознании его промчалась мысль о том, что вблизи Том имел еще более великолепный вид. Он решительно начал свою речь: — Я... кхм. Несмотря на то, что я совсем недавно в Слизерине, до меня дошли кое-какие слухи... — Алексис замялся, но, увидев поощрение и терпение во взгляде собеседника, окончательно воспрял духом, — о том, что ваша компания помогает студентам. Мне говорили исключительно хорошие вещи про Тома Риддла и советовали попросить у вас помощи, чтобы... освоиться. Рейнард оскалился, и Малфой, опасаясь опрометчивых действий с его стороны, покосился в его сторону. Алексис Морель был представителем побочной ветви рода Морель, когда-то значимого и сильного во Франции. Насколько было известно Малфою, немного осведомленному о кругах французской аристократии, сейчас Морели были в плачевном состоянии, а побочная ветвь рода, по слухам, спуталась с грязнокровками, опорочила семейное имя и вошла в число предателей крови, едва не разрушив окончательно шаткое положение своих родственников во французском обществе. Скрепя сердце, Малфой мог признать правоту Рейнарда — чем же мог быть полезен оборванный и нищий отпрыск падшего рода, оказавшийся в числе беженцев без денег, имущества и связей? Абраксас даже не допустил мысли о том, что в бездарном на вид Алексисе мог проявиться хоть какой-то талант. Но сам Риддл, казалось, не гнушался никем. — Конечно, Алексис, ты можешь рассчитывать на нас, — он — Абраксас не сомневался — проникновенно взглянул в глаза новоиспеченного шестикурсника, и тот неуверенно расцвел в ответной улыбке. — Рейнард Мальсибер еще раз покажет тебе замок и поможет с освоением учебной программы. Смело проси его о помощи с домашними заданиями и задавай вопросы, он ответит, да, Рейнард? Голос Тома лился словно мед, сладкий и мелодичный. Когда Риддл обернулся к шокированному Мальсиберу, его глаза не выражали ничего, кроме безразличия. Они слегка прищурились, пока Рейнард ничего не отвечал, очевидно занятый борьбой с накатившими отчаянием и злостью. Взяв себя в руки, он, не смотря на Тома, покорно склонил голову и глухо пробормотал: — Да, конечно, я справлюсь, Том, — мгновение, и он уставился на мерзкого предателя крови, выдавив из себя кривую усмешку, — я... помогу. Алексис до тошноты благодарно посмотрел на него и на Риддла, сразу этой неприкрытой благодарностью выдавая себя как нездешнего, не-слизеринца, распрощался и ушел в сторону соседней теплицы, договорившись о встрече с Мальсибером в факультетской гостиной. Морель, в отличие от гриффиндорца Кевина Беккера или хаффлпаффца Петера Киву, не позволял себе лишнего в отношении окружающих, и едва ли его можно было бы обвинить в презрительном или неуважительном отношении к хозяевам замка, коими, конечно же, считали себя англичане. Однако недавняя мелкая стычка с тем самым гриффиндорцем Беккером необоснованно вывела и без того неуравновешенного Мальсибера из себя, настроив его невероятно кровожадно по отношению к абсолютно всем беженцам, «чужакам, которые марают замок своим присутствием». Даже те из них, кто каким-то чудом оказались на Слизерине — что, Мерлин всеблагой, забыл на этом факультете предатель крови и позор магии вроде Мореля? — удостаивались только ненависти. Углы в непростом взаимодействии с пришлыми сглаживались лишь терпеливой и — Абраксас знал — притворной добротой и радушием Тома Риддла. Конечно, Малфой не всегда мог понять их негласного лидера, но то, каким неприятным способом Том решил приструнить несдержанного Мальсибера было... впечатляюще и подло. Мальсибер не мог пойти против Тома, не мог выразить протест или недовольство и не мог провалить свое задание. Конечно, Рейнард мог бы с трудом себя сдержать от проклятий, находясь далеко от скверны, но вот разговаривать, помогать, проявлять дружелюбие... Да, это станет для Мальсибера настоящей пыткой, и Том знал это. — Том, — Мальсибер практически скулил, — зачем нам нужен этот предатель крови? Он же просто грязная паршивая сука... — Как вульгарно, — Малфой поморщился. — Следи за языком. Том был недоволен, но ничем этого не показывал. Его истинные эмоции вообще стало очень сложно понять, и Абраксас в последнее время даже не был уверен, что они есть. Хотя годы близкого знакомства все-таки позволили ему научиться прогнозировать реакции Риддла, угадывать его отношение к окружающему. Риддл молча проследовал в теплицу, обрубая разговор на корню. Бледный Мальсибер, вмиг показавшийся больным и усталым, наконец понял, что не удостоится сегодня чести быть замеченным Томом, и, молча отделившись от их компании, поплелся в угол, где его поджидал молчаливый Айвор Монтгомери, уже захвативший перчатки для Рейнарда. Малфой не уставал удивляться, что Мальсибер действительно разговаривал в замке хоть с кем-то, кроме них. Задумавшийся Абраксас не сразу заметил, как Том, блеснув глазами, направился к рейвенкловцам. Гарри Эванс не очень любил ранние подъемы и был не в самом лучшем расположении духа. Более того, он заподозрил, что Альфард решил задержаться, и, скорее всего, Бири не позволит им встать в пару после начала занятия. Настроение вконец испортилось, когда он понял причину опоздания слизеринца, вспомнив, что утром видел на столах любимый джем Блэка и обожаемое им песочное печенье. — Я вижу, ты сегодня без напарника? — тягучий голос, раздавшийся за спиной, по всем законам жанра заставил Гарри вздрогнуть. — Я могу побыть им. Том Риддл уже натягивал кожаные перчатки, которые Эванс, вообще-то, взял для Альфарда. В горле пересохло. — Не стоит утруждать себя, Риддл, — Гарри попытался взглянуть на него с безразличием и твердостью, но он полагал, что вышло довольно жалко, — Альфард появится здесь с минуты на минуту... — Доброе утро, пятый курс! — в теплицы вплыл сияющий как начищенный галеон профессор Бири, и Гарри про себя застонал. Он был с утра так же отвратительно бодр и свеж, как и стоявший рядом Том Риддл. — О, Гарри, — Том слегка усмехнулся, скептически приподняв бровь, — кажется, Блэк не успел вовремя. Но я тоже твой друг и, к тому же, знаю предмет куда лучше. С этим Гарри поспорить не мог — слишком свежи были воспоминания о том, как месяц назад им с Альфардом пришлось ночевать в Больничном крыле, заживляя укусы зубастой герани. Подробные воспоминания о сине-красных соцветиях с торчавшими из них окровавленными клыками заставили Гарри скривиться и внимательно покоситься на горшки в другом конце теплицы. Он промолчал, решив, что Риддл воспримет это в качестве доброго знака. Эванс все еще не чувствовал себя комфортно, находясь рядом с Томом и ощущая на себе его сосредоточенное внимание. Удушающее внимание. Наличие под боком очаровательного, властного, высокого (когда он только успел так вытянуться?) и уверенного в себе Тома Риддла, кардинально отличавшегося от сохранившегося в сознании Эванса образа себя в прошлом, заставляло Гарри часто моргать в изумлении и сомневаться в чувстве реальности. — Ох, мистер Риддл, что же заставило вас разорвать ваш блистательный дуэт с мистером Малфоем? — профессор Бири обратил свое внимание на Риддла и, к сожалению Эванса, на его новоявленного напарника. Он в волнении дрогнул, глаза загорелись. — Неужели между вами двумя пролегла пропасть смертельной обиды? Возможно, вы не поделили даму сердца? Мистер Малфой, ждать ли мистеру Риддлу приглашения на дуэль? Никто даже не улыбнулся. Любовь Герберта Бири к драме уже перешла все дозволенные и нет границы, окончательно превратившись в дешевый фарс. Малфой натянуто улыбнулся: — Нет, профессор, мы с Томом все еще хорошие друзья, — Абраксас бегло взглянул на Риддла, неуверенный в том, что еще ему следовало сказать. — А, — казалось, Бири выглядел разочарованным, — что ж, тогда не будем терять времени. Сегодня нам предстоит изучить цапеня, его основные свойства, основы ухода, защиты и сбора плодов... Гарри не очень интересовался травологией и здраво рассудил, что раз уж сегодня ему в напарники набился сам великолепный Том Риддл, самый преуспевающий ученик в школе, то было бы справедливо воспользоваться случаем и сбросить на него всю работу. С небольшим злорадством Гарри перестал смотреть на профессора и принялся изучать теплицы. Изумившись, он отметил несколько буравивших его изучающих взглядов. Малфой смотрел на него безучастно, но пристально. Гарри было бы интересно узнать, о чем тот думал, но, наверное, ни одна мускула на лице Абраксаса не смогла бы выдать этой тайны. Даже будучи пойманным на нахальном разглядывании, Малфой нисколько не поменялся в лице и продолжил изучение. Мальсибер же, как и остальные слизеринцы, даже не старался скрыть тени презрения, злости и пренебрежения во взгляде. И все же в ком-то из них, например в Лейстрендже, Гарри отметил искру интереса. Больше всего его поразили взгляды рейвенкловцев, которые, как и все остальные в школе, были неравнодушны к персоне Тома Риддла. Гарри показалось, что, попав в пределы риддловской ауры, он перетянул на себя кусочек обращенного к Тому голодного обожания. После той знаменательной дуэли Гарри, конечно же, сразу стал предметом сплетен, насмешек, интриг и всего остального, что неизменно прилагается к популярности. Кто-то стал избегать его и побаиваться, наивно полагая, что ничья с Томом Риддлом — это показатель непомерного могущества; кто-то не верил в честность боя, предполагая, что Эванс несомненно должен был проиграть, если бы не его «грязные приемчики» (какие именно это были приемы, никогда не уточнялось); кто-то пару раз подходил к нему в Большом зале, представлялся и пытался завязать неловкий дружеский разговор. Одна особо впечатленная гриффиндорка даже пыталась накормить его любовными конфетами. Теперь, после прилюдного общения с Риддлом, Эванс мог только догадываться, какие новые слухи поползут по школе. Он передернул плечами, слабо надеясь, что это избавит его от ощущения липких взглядов, и отвернулся от Глэдис, которая смотрела на него со смесью сердитого любопытства, недоумения и восхищения. Ему стало совсем грустно. — В последнее время все проявляют к тебе... повышенный интерес, — Риддл внимательно слушал разошедшегося вовсю Бири и готовил для них рабочее место, подбирая нужные инструменты, горшки и удобрения в соответствии с указаниями профессора. Гарри с чистой совестью стоял немного поодаль, показательно скрестив руки на груди со скучающим видом. Риддл, казалось, не особо возражал. Во время каждой пары профессор Бири представлял себя звездой театра, главным действующим лицом представления. Он экспрессивно размахивал руками, приводил интересные красочные примеры и сравнения, часто показывал что-то на практике. Его объяснения всегда были лучше и увлекательнее, чем у большинства других профессоров, и в один момент Гарри даже почувствовал легкую вину из-за того, что сегодня его не слушал. Впрочем, практически сразу она ушла, стоило только вспомнить, что студенты для Бири — не более, чем декорации для его представления. Погрузившись в лекцию, он мало на кого обращал внимание. — А ты не особо-то разговорчив, — Риддл вновь улыбнулся, но на этот раз слегка натянуто. Гарри не выдержал и усмехнулся. Наверное, общая прямолинейность Альфарда и Лукреции плохо на него влияла. — У тебя лицо не болит? — он со всей серьезностью уставился на, как ему показалось, опешившего Тома. — Ты постоянно лыбишься, каждый раз, когда я тебя вижу. А ведь раньше ты никогда не улыбался. Улыбка с каждым словом стекала с губ Риддла, пока лицо его не потеряло всякое выражение. Отставив садовую лопатку и мешок с удобрениями и развернувшись спиной к студентам напротив, Том уставился на Гарри тяжелым взглядом. На секунду серые глаза показались абсолютно пустыми, но, приглядевшись внимательнее, Эванс почувствовал укор. — Тебе не нравится, что я вежлив с тобой? — Риддл слегка наклонил голову вбок. — Или ты бы предпочел видеть меня грустным и подавленным, как в детстве? Недоверчивым и хмурым, без друзей, без смеха? Взгляд Риддла был серьезным и давящим, предупреждающим. К горлу Гарри подкатил комок, и он, если был бы честным с собой, признал, что после таких слов чувствует себя последней сволочью. Том был способным, приветливым и дружелюбным, был рад помочь сокурсникам, безукоризненно выполнял свои обязанности, иногда отпускал действительно хорошие шутки и... ...и Гарри все еще помнил очарованную Томом Марту, которая почему-то словно забыла о происходивших когда-то в приюте ужасных событиях, помнил запуганных до смерти Бишопа и Бенсон и жестокие слова, которые когда-то говорил Риддл ему и окружающим. — Нет, но, — Гарри уже не боялся показаться странным или дураком, ему лишь отчаянно хотелось подтвердить или опровергнуть домыслы, которые в последние дни роились в его голове и мешали трезво оценивать происходящее, — я знаю, что это напускное. И ты можешь не утруждаться, распыляя на меня свою вежливость. Люди не меняются так кардинально, и ты не докажешь мне обратное. Уверенность Гарри в собственной правоте была не более, чем блефом, скрывающим неуверенность. Еще пару секунд они смотрели друг другу в глаза, пока Риддл не отвернулся, переводя теперь действительно безучастный взгляд обратно на профессора. — В чем-то ты прав, Эванс, — несмотря на повисшее напряжение, Том все еще был сосредоточен. Его голос стал чуть грубее. Следуя раздаваемым Бири указаниям, Том отлеветировал к ним из дальнего угла теплицы массивный горшок с цапенем, от которого Гарри благоразумно отступил еще на метр. Непроизвольно он погладил руку там, где совсем недавно красовались следы от зубов герани. Наконец между ними воцарилось молчание. Другие ученики в парах переговаривались и перешучивались с профессором, выполняя свою работу. В какой-то момент Гарри поймал взгляд Альфарда, который, как и все опоздавшие на лекциях профессора Бири — а тот считал, что в его «театр» опаздывать ужасно неприлично, — пытался справиться со своим цапенем в одиночку. Несмотря на трудности, которые возникали с гибкими побегами, то тут, то там выраставшими из узловатого пня, Блэк смотрел на Гарри и Тома с чрезвычайным самодовольством. Весь его вид так и кричал: «А я же тебе говорил!» Эванс занялся наблюдением за Риддлом. К своему стыду, Гарри действительно не запомнил ни слова из рассказа профессора, но Том, похоже, действительно не нуждался в его помощи. Умелыми точными движениями он, успевая уворачиваться от шипастых побегов, нажимал нужные точки у корней растения, успокаивая взбесившийся пень, как про себя назвал его Гарри. Нежно, практически любовно Риддл орудовал небольшим садовым ножиком, методично отделяя зеленые червеобразные плоды от коры. Руки Тома с элегантно поднятыми до локтей рукавами рубашки приводили Гарри в эстетический восторг, и он даже позволил себе на секунду расслабиться и выкинуть из головы осознание того, кому они принадлежали. Гарри не был глупцом, чтобы отрицать очевидную, вопящую о своем существовании красоту сокурсника. Напоровшись на неодобрительный взгляд профессора, Эванс смутился и преодолел расстояние между ним и Риддлом, становясь позади и имитируя бурную заинтересованность. Том, почувствовав движение, обернулся и неожиданно резко усмехнулся. Из лица Риддла пропали следы показного радушия, выражение глаз стало более холодным, а небольшая снисходительная усмешка нисколько не напоминала предыдущие мягкие улыбки. Эванс чуть расслабился, подсознательно отметив смутно знакомые из прошлого более жесткие черты мимики Риддла, которые до этого момента не были так явно выставлены напоказ, замаскированные непререкаемыми манерами. — Конечно, мои улыбки не всегда в должной степени... искренни, но люди действительно меняются, Эванс, пусть и не кардинально, — Гарри намеренно избегал глубокого взгляда слизеринца, не будучи уверен в собственной реакции. — А вежливость помогает расположить к себе, разве это плохо? Ты не хуже меня знаешь, что значит быть не таким, как другие, не так ли? Довольно сложно влиться в коллектив. Заслушавшись, Гарри едва успел увернуться от взмаха очередного колючего побега. Минуту Том возился с цапенем, давая Эвансу необходимую передышку. Гарри осторожно подбирал слова: — Но ведь это не просто вежливость, обычная открытость не... дружелюбие не способно... — он нахмурился, с отчаянием понимая, что смутных сомнений не хватает даже на одно внятное предложение, — они очень хорошо относятся к тебе. Слишком хорошо. — Не думаешь, что я этого заслуживаю? — в тени теплицы серые глаза напоминали оттенком грозовые тучи. Снова их взгляд показался Эвансу сосредоточенным, просчитывающим, давящим. Почти идентичным тому, который так хорошо отпечатался в сознании Гарри еще в то время, когда они были детьми. Почти. На этот раз во взгляде чувствовалась зрелость и взвешенность. Эванс, пристально вглядываясь в лицо напротив, не отметил свойственной Тому ранее жестокости. Он вздохнул и отвернулся, скрывая накатившую волну стыда. Что на него нашло, в конце концов? — Извини, — слово вырвалось само по себе, принося небывалое облегчение, — наверное, я иногда забываю, что ты так талантлив. И что мы выросли. — Ничего, Эванс, — безразличные глаза сощурились и наполнились непонятными для Гарри эмоциями. Лицо Риддла пересекла очередная едва различимая усмешка, которая, по мнению Гарри, подходила Тому куда больше. Так было естественнее. — Но мои слова о дружбе были не пустым звуком, ты здорово себя проявил, и мне бы хотелось пообщаться с тобой. Способные люди должны держаться рядом, не думаешь так? Гарри, пораженный, промолчал. Не к месту он задумался о том, что бы сказал Альфард, узнав о столь лестном отзыве самого Тома Риддла. Тот, словно и не заметив неловкости, продолжил: — Никогда не знал, что ты так одарен. Наверняка ты много занимался дополнительно? Одно из твоих заклинаний, Sectumsempra, кажется? Колдоведьма долго не могла залечить мою рану, откуда ты знаком со столь мощными чарами? — ненавязчивые вопросы лились плавным потоком, но разумом Гарри был далеко, блуждал среди детских и юношеских воспоминаний, малых крох, что он знал о Томе Риддле. Он ведь действительно не мог судить его. Теперь они как никогда раньше походили на незнакомцев, чужие друг другу, разделенные пятью годами учебы порознь. Что их объединяло? Приют? Но они больше не были детьми. Гарри всегда казалось, что они похожи, но ведь уже долгие годы он не знал о Риддле ровным счетом ничего, кроме общеизвестных фактов и потерявших актуальность историй детства. Что он мог знать об их сходстве или различии? — Sectumsempra? — он рассеянно повел плечом. — Я даже не помню, чтобы слышал такое. Скорее всего, дело в адреналине, ну, знаешь, тело реагирует быстрее мозга, а мозг вытаскивает наружу даже то, чего ты, казалось, не знал вовсе, и все такое... Повисло молчание, которое, как Эвансу показалось, оба они сочли за негласное перемирие. До конца занятия Гарри с горечью рассуждал о собственных предрассудках и ветряных мельницах, за которыми, как оказалось, незаметно для себя гонялся непозволительно долгое время. Том Риддл, занятый монотонной работой с цапенем, тоже был погружен в раздумья. Позволяя себе изредка бросать на напарника острые незаметные взгляды из-под ресниц, он отстраненно размышлял, какие еще личины потребуется показать Эвансу и насколько сложные эмоции придется разыграть в этой партии.
