Silence

Самолёт плавно, очень легко и ловко шёл на посадку — Покрышкин отметил это сразу же, а бинокля не взял с собой потому, что он был бы бесполезен, ведь машина и так уже была достаточно близко. На лицах стоявших рядом товарищей стояло недоумение, у кого-то даже странный, беспричинный испуг, а кто-то больше заботился о том, чтобы укрыться от поднявшегося по-зимнему холодного ветра, не интересуясь нежданным гостем аэродрома их полка. Он невольно поразился росту летчика, выбравшегося из кабины спустя несколько минут — высокий, широкоплечий, настоящий великан, какому более удобно было бы находиться в бомбардировщике, ибо там и место найдется, а тут пришлось бы упираться макушкой в потолок. Но снежный великан, морщась слабо будто бы от боли, улыбнулся — Покрышкин не сразу понял это из-за бороды, припорошенной белыми хлопьями, прятавшей в себе губы незнакомца, а потом пригляделся получше. У лётчика было лицо простого русского мужика с голубыми глазами, смотревшими по-детски ясно, несмотря на искорку шуточного вызова в самой их глубине, со следами частых и долго проходящих обморожений, излучавшее необыкновенную доброту и открытость. Он стоял, возвышаясь почти надо всеми, и молчал. А потом захохотал. Покрышкин, словно зачарованный исходившей от него железной силой, встрепенулся не сразу. Что, что это за звук такой — басовитый, глубокий, искренний и чем-то родной, обращенный будто бы только к нему? Это смеялся снежный великан, прилетевший к ним на аэродром, словно птица со сломанным крылом, с обмороженными щеками и открытым «фонарём» кабины, и собственноручно сшитым обмундированием. — Что стоим-то, братцы? — спросил он — тем же низким, приятным голосом. — Ведите, что ли, к комполка или сразу в столовую. Накормить его было решено в первую очередь — у них в полку, да и во всех других летчики как никто другой лучше знали, что после трапезы язык развязывается куда легче, а у таинственного лейтенанта с орденом Красного Знамени на груди выведать хотелось слишком многое. Он и шёл-то впереди всех, чуть ли не семимильными шагами — и болтал, болтал обо всем на свете, а о себе ни слова, и имени даже называть не хотел. Несмотря на это, удавалось в нём увидеть что-то такое, какую-то черту, что мгновенно заставляла проникнуться доверием. Гость взглянул вдруг прямо на Покрышкина — глаза его обожгли неожиданным теплом, и улыбка опять показалась на лице, пока остальные толпились вокруг и без конца галдели, но тот не обращал на них внимания. Может быть, оттого, что Саша был одним из немногих, кто за всеми не пошёл, не имел привычки утомлять расспросами, не был назойливым или до безумия общительным. Потому и стоял под падавшим снегом и смотрел вслед процессии, остановившейся вместе с бородатым летчиком. Ветер колол лицо. Что скажет? Позовет с собой? А с другой стороны, что его беспокоить? Нет, идти надо было отсюда, да поскорее, пока чужой взгляд совсем не смутил, не уговорил, не заставил как по верёвочке за собой следовать лишь из чистого любопытства. Любопытство ведь — не всегда хорошая черта. Кто-то рядом хлопнул по плечу, толкнул вперёд, и Покрышкин с неохотой сделал несколько шагов, потом и вовсе медленно пошёл за небольшой толпой, но скромно держался позади, и глазами иногда цеплялся за видные в общей массе летчиков широкие, могучие плечи, невольно вытягивал шею, точно боялся упустить из виду — и не зря ведь решил не соваться в первые ряды. Пока беспощадно разгоняли люд, ломившийся следом за гостем в столовую, Александр неслышно и незаметно проскользнул в узкие двери, в жаркий, наполненный вкусными запахами и звоном посуды воздух, под желтоватый свет ламп — почти что один на один с прибывшим пилотом. — Вадим Фадеев. Очень польщен, сударь, знакомством с вами. Покрышкин недоуменно моргнул. Что-то кольнуло в сердце — мол, что, загордившимся меня каким посчитал, раз уж я со всеми идти не хотел? Но лётчик опять смеялся, и белое его от мороза лицо постепенно наливалось здоровым румянцем — только замерзшая ладонь, протянутая «дощечкой», подрагивала слабо, холодная и сухая на ощупь. — Александр Покрышкин. Только какой же я тебе сударь? Простой человек. — Да вот какой стоишь — такой и есть. Что ж ты, шуток не понимаешь? Ну, показывай, что у вас. Мне только двойную порцию нужно, есть жутко охота. Его истинно русская, грубая прямота невольно поразила, отдало даже какой-то наглостью — как так, двойная порция? За здешними поварами такого не водилось — всегда выдавали по норме, никому не делая поблажек, а тут Вадим, за собой принесший порыв холодного ветра и ворох снежинок, с мокрой бородой и лукаво блестящим глазом. Явление, признаться, настолько яркое, выделившее этот день из всех прочих, как дождь в пустыне или внезапно начавшееся потепление в Антарктике. Он шёл к раздаче, роясь одной рукой в кармане, будто что-то потерял, и оставлял за собой на полу длинную цепочку мокрых следов от сапог. Ещё и на петлицы внимания то ли не обратил, то ли намеренно проигнорировал — общался панибратски, как не со старшим по званию. — У нас такого не бывает, — возразил Покрышкин. — Всем дают по обычной. — Да ты погоди, — отмахнулся Фадеев, стянув шлем с головы. Он всё ещё пытался что-то откопать в недрах своих бесконечных, казалось бы, карманов, а потом, скорчив победную гримасу, вытащил тщательно сложенный во много раз квадратик бумаги и чмокнул его губами. — Нашёл! Документ оказался довольно потрёпанным, с загнутыми уголками и чуть размытыми чернилами листом, в низу которого красовалась подпись самого генерала Красовского с предписанием выдавать Фадееву Вадиму Ивановичу двойной паёк. Ничего подобного ранее Александру видеть не приходилось, да и командир батальона аэродромного обслуживания, повидавший многое, был удивлён. Желаемое гостю всё-таки предоставили, и без лишних споров, а стол он выбрал подальше от других обедавших лётчиков, чтобы не доставали. Или, может быть, потому что компания у него уже была. — А ты куда это, Покрышкин? Присядь, скучно же одному. — Старший лейтенант Покрышкин, — не сдержался Саша, обернувшись. Он не кичился достижениями, но уважения по праву требовать никто не запрещал. Внутри всё поднапряглось. Фадеев приумолк, бросив на него виноватый взгляд, а затем резко поднялся, загремев стулом, и вытянулся как по струнке. — Виноват, товарищ старший лейтенант, — произнёс он на сей раз сдержанно, очень даже серьезно. А у самого глаза смеялись. Верно, бесполезно было переучивать. Покрышкин с тихим вздохом махнул рукой и сел напротив. За спиной, неподалеку, шушукались летчики. — Ешь уж, голодающий Поволжья, — сорвалось с его губ негромкое. — Метко целитесь, товарищ старший лейтенант, — Вадим опустился обратно за стол, и спустя пару секунд застучали вилка и ложка, и слышен был только звук дружно жующих челюстей. — Это как же? — В землю мою любимую точнехонько ткнули. Я ведь на Волге родился, каждый порог, каждый камешек по берегам как свой собственный. Бывало, плывешь на лодке, почту развозишь — и тут как понесет течением… Успевай только письма собирать. Фадеев ещё помолчал какое-то время, поглощая остатки обеда, но видно было, что любопытство его гложет нещадно, и Покрышкин решил предупредить его вопрос. — А меня чуть подальше забросило, в Новосибирск. Всколыхнулось в нем было желание ещё красочнее, чем Фадеев, рассказать о величественных сосновых борах, о звенящем чистотой воздухе, о ковре из шишек под ногами — только накрыла вдруг тоска, и ответ получился скупым, слишком сдержанным, оборванным на так и не произнесенном слове восхищения. У Вадима загорелся взгляд. — Сибирь? — переспросил он. — А ведь есть что-то у вас, товарищ старший лейтенант, характерное в лице. Сразу понятно становится. — Обойдись уж без официального тона — вижу, что трудно даётся. — Не то чтобы, — Фадеев пожал плечами. — Рад, что знакомство новое завел, а там о званиях не думаешь. Что ж, тайны явно не вышло. Он усмехнулся, а следом не сдержался и Покрышкин, дёрнув уголком губ. — Боюсь, я слишком люблю молчать, — произнес он, чтобы хоть как-то заполнить повисшую между ними тишину. — Где мало слов, там вес они имеют, — заметил Фадеев. Улыбка его продолжала хранить ему одному ведомую загадку. — Кто так сказал? — Конкретно это — Шекспир. А следом за ним и другие, только переиначили на свой лад. — Ты любишь его читать? Вадим осклабился вновь на секунду, театрально нахмурил брови и цокнул языком. — Совсем не знак бездушья — молчаливость. Гремит лишь то, что пусто изнутри. — Что ж, в чем-то Шекспир был прав. — По крайней мере, в большинстве сказанных им вещей. От себя же добавлю, что в каждом человеке должна быть тайна, командир. Тебе хорошо, у тебя она есть. А я открытый, как книга. Меня по жестам можно читать, то же самое и в полете, но лётчик, которого враг читает по виражам и «горкам» — плохой лётчик. За всеми этими словами он как будто бы стремился узнать, где же взять эту самую тайну. Покрышкин этого сказать не мог. — Я же не командир тебе, — решил сменить тему он. — С чего ты меня так назвал? — Ну, назвал и назвал. Похож ты на командира. Значит, им и будешь. По тону Вадима ясно можно было понять, что отступаться от решения он не собирался. Он покончил с обедом и поднялся с места. — Я ненадолго, не хочу никого обременять заботами, — сказал он. — Горючее уже наверняка залили. Если бы не ваш аэродром, сел бы непонятно где. Эх, командир, полечу я домой. Выпроваживать гостя поскорее было бы невежливо, но Александр не стал ему перечить — набравшийся сил великан улыбался и похлопывал рукой по животу, засунув большой палец другой за ремень. — Лети, раз нужно, — кивнул Покрышкин, хотя, признаться, невольно вспыхнувший интерес к Фадееву был поводом для того, чтобы поболтать ещё час-другой. — Может, заскочу ещё! Вадим немного неохотно следовал за Сашей до дверей. Ясно было, что ему хотелось бы остаться, да только не до того было сейчас. — Думаю, — Покрышкин закурил на свежем воздухе, — что командиру БАО достаточно потрясений. — Что если я пообещаю тебе бесплатную конфетку? Александр только хмыкнул в ответ, но по глазам Фадеева можно было понять, что он что-то там себе уже подумал. Прощался он долго, ходил вокруг да около, и в конце концов всё-таки взлетел, взмыл в небо под взглядами вновь собравшихся летчиков, исполнив будто бы на прощание, дабы завершить впечатление о себе, крутой вираж, и вскоре пропал в белом зимнем небе.