Silence

Показалось, что визит Вадима Фадеева на аэродром 16-го гвардейского авиационного полка невольно ускорил время — дни помчались один за другим, и погруженный в дела, увлеченный тяжелыми боями Покрышкин вынужден был только и думать что о полётах. На остальное времени катастрофически не хватало, да и разве были какие другие дела, способные заменить службу? Родным он писать не любил, в отличие от остальных — знал, что мать очень ждала каких-нибудь известий, хоть пару строчек на бумаге, и неважно, скупых или нет, но… Потом, как-нибудь потом. Даже если бы он написал единственное слово «Жив» и отправил бы в Новосибирск, Сашу бы потом замучила совесть — а вдруг завтра какой-нибудь «мессер» поднырнёт ему под «живот» и собьет меткой очередью, и сообщат об этом уже после того, как его письмо дойдет? Вот и получится, что был жив, а затем погиб. Иногда чудилось, что вся эта беготня, нескончаемые схватки в воздухе никогда не закончатся. Возвращаясь с аэродрома в свою землянку, Покрышкин смел мечтать, разве что, о паре часов сна — это стало бы подарком большим, чем внеочередное звание или орден. Ему приходилось игнорировать буквально всё остальное, что было не таким важным, а потому известие о пришедшем на его имя письме Александра слегка огорошило. — Мне? Протянутый конверт, целехонький, не успевший побывать под первыми апрельскими дождями, не обманул — в глаза сразу бросились имя и фамилия получателя, написанные незнакомым ему почерком, размашистым и крупным, как будто кто-то очень спешил. Покрышкин посмотрел отправителя. Им оказался Вадим Фадеев. Узнавшие об их разговоре летчики неделю доставали Сашу расспросами, однако так ничего и не добились, а вскоре о лейтенанте и вовсе позабыли. Подумаешь, прилетел очередной бедняга, не рассчитавший запас горючего. Они так и не узнали, как его зовут, а потому и не обратили особого внимания, между тем как до Покрышкина не раз доходил слух о лучших бойцах, и Фадеев был в их числе. О таких, как он, говорили в каждом полку, и общавшиеся с ним считали Вадима особенным летчиком. В конверте шуршало явно по привычке согнутое во много раз письмо, дабы занимало меньше места, а потом Саша нащупал большим пальцем что-то небольшое, но выпуклое, легко поддавшееся под давлением. Покрышкин долго смотрел на конверт и почему-то не решался открыть — по первой же встрече он понял, что Вадим весельчак и, наверное, даже чуть больше того. А вдруг какой-нибудь очередной розыгрыш? Хотя, что за глупости? На стол выпало письмо квадратиком и… шоколадная конфета с мягкой начинкой, судя по тому, как невольно Александр её сплющил. — Черт, Фадеев, — проворчал он и развернул сложенный лист. И всё-таки Вадим, как ни крути, был малость дурачком — на бумаге всё тем же крупным почерком без малейших завитушек было написано «как обещал». Эти два слова отдались в голове эхом знакомого, веселого баса. Только бумагу потратил, подумал недовольно Покрышкин, но конфета особенно привлекла его внимание — что-то здесь было неспроста. Неужели прилетит? Александр закинул её в рот и принялся сосредоточенно жевать. Почти забытый вкус наполнил душу легким теплом — и одновременно щемящей тоской. Где только Фадеев умудрился конфеты в такое время добыть? И ведь пообещал же. Только вот написал почему-то поздновато. Не могло ведь письмо три месяца идти, да и они с ним находились не на разных концах земного шара. Где-то да рядом должен был быть аэродром, где сидел сейчас летчик-истребитель Вадим Фадеев и наверняка с кем-нибудь весело болтал за кружкой спирта. А может быть, он летал в этот вечер где-то в тревожном темном небе, мчался в разведку или сопровождал бомбардировщики, готовый хоть всю ночь глаз не смыкать. Интересно, следы обморожения на лице у него так и остались? Саша снова взял в руки лист и посмотрел на два единственных слова. Как обещал. Они будто бы требовали одним своим видом написания скорейшего ответа. И Покрышкин стал писать — поначалу неуверенно, суховато, тщательно подбирая слова, будто писал не письмо, а какую-нибудь важную резолюцию или характеристику, и прекрасно понимал, что через эти неловкие строчки Фадеев почувствует его настроение в тот миг, посмеется или, может быть, как-нибудь его поддразнит про себя, но ни в коем случае не подумает о нём как-то плохо. Отчего так казалось? Да стоило только вспомнить его глаза в те минуты, когда они сидели в летной столовой — они улыбались не хуже, чем его губы, сверкали удовольствием от беседы и настоящим, почти детским любопытством. Не привыкший писать кому-то часто, Саша иной раз совсем забывал о том, что вообще что-то отправлял Фадееву и, получая очередной конверт, смотрел на него как на что-то необычное. А однажды Вадим прислал вместе с письмом фотографию — отголосок той мирной жизни, что они оба вели до того, как началась война, где лица однокашников Фадеева из Чкаловского училища сияли улыбками, светлые и какие-то одухотворенные. Сам же он держал их троих на своих сильных плечах и руках, словно они были пушинками и совершенно ничего не весили, и своим воинственно-озорным взглядом будто намекал — вот прилечу к тебе, Покрышкин, и так же усажу. Александр перечитал письмо на ночь, а снимок аккуратно спрятал в записной книжке, перед тем, как закрыть глаза. Всё же Вадим никогда ничего не делал просто так. *** С концом весны сорок второго года весточки куда-то пропали — Фадеев не спешил отвечать на последнее, отправленное Покрышкиным письмо, и в самой глубине души, где-то на дне, зародилось легкое беспокойство. Беспокойство как за друга, за близкого товарища, точно они были знакомы больше, чем несколько месяцев. Вадим раньше предупреждал, что терпеть не мог ждать, всегда строчил в тот же день, когда получал известия от Саши, две страницы минимум, да ещё и вкладывал второй лист, если всё не умещалось на одном — казалось, что его жизнь была ярче фейерверка, наполненная событиями, где места не было отдыху и грусти. Неизменно неровные строчки искрились бодростью и весельем, как его глаза. Фадеев объявился у них августовским туманным утром — его «ишачок», исполнив напоследок в воздухе безупречную «бочку», шёл на посадку. Покрышкин не думал о том, как чудесным образом смог угадать, кто же сидел за штурвалом. Он словно бы сердцем почувствовал, что это Вадим — это ведь он, по своим рассказам, мог носиться на высокой скорости и словно бы «кувыркаться» в воздухе. Он был частью машины, радуясь как ребёнок рёву мотора, когда другим казалось, что самолёт от перегрузки вот-вот развалится на части. Столько он рассказывал в своих письмах, не стесняясь и не утаивая, что Саша про себя давно стал считать его близким товарищем, и потому одним из первых ринулся к И-16, почти бегом, чуть не споткнувшись. А Вадим, выпрыгивая из кабины и увидев его, заорал: — Сашка! Его широкая и сильная ладонь хлопнула по спине с такой силой, что Покрышкин поморщился — с этакой силищей Фадеев казался непобедимым. Хотя отчасти это и было так — не всякий троих человек на себе удержит. А затем стало трудно дышать — Александр чуть не задохнулся, когда Вадим схватил его в охапку и от души обнял. Ни малейшей толики угрозы не исходило от него — он казался добрейшим человеком на земле, а пахло от него накаленным солнцем железом и летом. — Ты куда это исчез? — спросил Покрышкин, оказавшись, наконец, на свободе и потирая плечо. — Я тебе письмо посылал. — С ранением лежал, — отозвался Фадеев, а потом шуточно и горделиво продемонстрировал шрам, рассекший ему бровь. — Ну, не с этим пустяком, конечно. Там всё серьезнее было. Меня в тыл переводят, а я, как узнал, что ты теперь на Кавказе, рядом, решил заглянуть. — Как это — в тыл? Ты здесь нам нужен, небу без тебя не обойтись. Вадим усмехнулся невесело и последовал за Покрышкиным, слабо потягиваясь, и легко обогнал его в пару шагов, но пошёл спиной вперёд, закинув руки за голову и заговорив: — Конфликт с командиром. Злопамятный попался, сволочь — потому и переводят. Конечно, первой причиной являются эти царапины несчастные, прикрытие такое, знаешь ли. У нас некоторый народец так подгадить сумеет, накатает ещё чего на тебя, и собой доволен. — Ты бы поосторожнее, — заметил Покрышкин, нахмурившись. Ему, если честно, и самому хотелось пару слов сказать о комполка Исаеве, однако благоразумие пока было сильнее. — Что уж теперь, смысла нет молчать. Да и кроме тебя никто не подслушивает. Вадим ловко обходил все препятствия, продолжая идти спиной вперёд и даже ни разу не споткнувшись. Его взгляд, в котором на мгновение промелькнул гнев, снова приобрел мягкое, даже печальное какое-то выражение, хотя он продолжал улыбаться. Саша медлил, хотя альтернативное предложение созрело в его голове ещё весной, вот только он не знал, как на него ответит Фадеев. — А ты подай документы к нам в полк, переведись, — сказал он. — Исаев против не будет, да и ты у нас, Вадим, восходящая звезда. Не сочти за оскорбление. Летчик прикрыл на мгновение глаза, а потом довольно засмеялся и часто закивал: — Согласен! Будем воевать вместе. «Судьба соединила наш путь», — подумал Покрышкин. — Ты как будто ждал этого. — Ну, что-то такое и впрямь было. Предчувствие, что ты сам пригласишь. Я ведь, когда писал тебе первое письмо, думал, что стал для тебя громким событием только на один день, ещё чего доброго отвечать не станешь. А ты ответил, только в таком тоне, будто я тебя расстреливать должен. — Не преувеличивай. Я редко пишу письма. Вадим, умолкнув, тихо вздохнул и посмотрел на небо, постепенно очистившееся от тумана, и солнечные лучи били ему в лицо, заставляя жмуриться, точно котенок. Покрышкин шёл молча, засунув большие пальцы под ремень гимнастёрки. — Итак, — Фадеев вдруг хитро прищурился, — мое внутреннее чутье подозревает, что ты чем-то обеспокоен. Жилетка для жалоб нужна? — Я не стану тебе плакаться, — хмыкнул Саша. — Просто… Комполка тут черт знает что творит. Я этим уже как месяц озабочен. Такое ощущение, что он меня с первого построения невзлюбил. — Конечно, уж взлюбишь тут летчика, который прежде был техником, и встревает теперь со своими нововведениями, как будто стремится быть в каждой бочке затычкой. — Так вот как ты обо мне думаешь на самом деле. — Не обижайся, это просто мои невинные издевательства. По-дружески. И не торопись пока спорить с ним, Сашка — как-никак, я ещё не в вашем полку, а нашего знакомства может быть достаточно для того, чтобы меня пнули отсюда, как нашкодившего кота. И то правда, спохватился мысленно Покрышкин. До одобрения перевода Фадеева в их 16-й гвардейский надо бы постараться держать рот на замке — Вадим после его предложения выглядел таким довольным, прямо светился от счастья, что расстраивать его бы не хотелось. Борода его с последней встречи стала ещё чуть длиннее и всё так же торчала в разные стороны. — Я постараюсь, — ответил Александр. — Да и ты не балагурь перед ним. — Надо как-то расположить к себе будущее начальство, — фыркнул Вадим и задорно подмигнул, но голос его зазвучал уже серьезнее.- А вообще я могу тебя понять. У нас много общего. — Например? — Любовь к небу, конечно. — Это есть у всех летчиков, — Покрышкин качнул головой и улыбнулся. — Любовь же разной бывает, Сашка. Это значит летать в любую погоду, рваться вверх даже у чертов ураган, не взирая на трудности, жить в облаках, понимаешь? Знавал я одного пилота, который терпеть не мог летать зимой — холодно, лицо надо гусиным жиром мазать, а он протестовал. Так у него дела обстояли ещё хуже, чем у меня, когда я к вам прилетел в первый раз. До него только потом дошло. — Ну хорошо, — кивнул Александр, наблюдая за ним с легкой усмешкой. — В этом убедил. А ещё? — Оба интересуемся новшествами в авиации. — Как-то совсем неинтересно получается, все какое-то материальное у тебя. Ещё. Вадим задумался на секунду, даже перестав улыбаться, а потом сказал: — Близкие по духу. Ты, командир, такой же одичалый, как и я — воспитанный волками и другими зверями, в суровом краю. Фадееву не была чужда поэтичность. Покрышкин слегка наклонил голову набок: — Я не такой сумасшедший, как ты. — И всё же, я смотрю, что у тебя есть какой-то план. Или у меня? Давай возьмём лодку и уйдем далеко в Каспийское море, а там, может быть, начнется шторм, и я покажу тебе, командир, как плавал в юности по Волге с почтальоном. Вдруг на этот раз утонем и совсем пропадём? Ты увидишь всю красоту глубокого дна и останешься только со мной — дно будет нашим новым домом, как у чудовищ из сказок… — Твоя фантазия не ведает границ? — Скорее уж старая детская мечта. Не теряя времени, Фадеев развернулся к нему, схватил за руку, крепко сжав пальцами запястье, и потащил за собой по дороге, точно помнил, куда идти, хотя оказался здесь впервые. Он шел на соленый ветер и крики чаек. Его смех гремел, казалось бы, на всю округу, и Покрышкин прикрыл на пару секунд веки, запоминая этот чудесный звук навсегда.