Silence

Но радость от возвращения и восторжествовавшей справедливости жила недолго. Недолго, потому что начались тяжелые бои на Кубани, и сердце, беспокоившееся всё это время за Вадима, за его жизнь, стало беспокоиться за них двоих, потому что Покрышкин знал, что Фадееву будет не менее больно, если что-то случится с Сашей. Так уж у них было заведено, такая связь между ними была, что её никакими силами не разорвешь, а даже если и попытаешься, то душа кровью истечет, а потом в мучениях погибнет. Страшно было. Так страшно, что прятать эмоции поглубже становилось очень трудно. Вадим так и вовсе сходил с ума. Не привыкший держать в себе накопившуюся обиду, злость, любовь или нежность, он ходил за Покрышкиным «хвостиком», постоянно опасаясь, что Исаев не смирился с улегшимся делом. Синяки, которые он получил во время массовой драки, зажили, а он до самого конца носил их, как знак чести — наверное, чувствовал себя храбрым рыцарем. Фадеев явно беспокоился о чем-то ещё — выражалось это в его очень долгих взглядах, направленных на Сашу, в его губах, что внезапно вдруг превратились в тонкую, жесткую линию, а улыбка на них проскальзывала как тусклый лучик солнца сквозь тучи. Здесь, у Каспия, погода портилась редко, стояли ясные дни, но Вадим частым прогулкам в свободные вечера предпочел просиживание за книжками. Покрышкин не имел ничего против литературы, против бесконечного заучивания и совершенствования техники полета, и всё же он не мог спокойно смотреть на то, как увядает, угасает огонь веселья в груди Вадима. Если он потухнет окончательно, его волжский богатырь погибнет. — Что с тобой, Вадим? — спросил Саша. Они стояли вдвоем и курили, наблюдая за тем, как волны выбрасывают на берег мелкие камешки. Фадеев молчал. Его глаза были устремлены на небо — с такой любовью он мог смотреть не только на Покрышкина. А небо будто бы гневалось на них, скрылось за тучами, да так и оставило. Не видать ни синевы, ни белых облаков… И Саша чувствует себя сегодня странно. Откуда-то появилась непонятная уверенность, что так же будет и завтра. — Нехорошо мне, — пробормотал Вадим, и сильные плечи его чуть дернулись от прикосновения чужой ладони. — Как будто вот-вот что-то произойдет. Атака, налёт, проигрыш… Ты как? — Это не столь важно. Важно, что у тебя на душе творится. Ты себе места не находишь, витязь. Как будто дом здесь отобрали у тебя, не живется тебе тут спокойно. Они пошли по посеревшему без солнечного света берегу. Под мрачной грядой туч даже море теряло всё своё дружелюбие, всё взбудоражилось, волны сталкивались, превращались в грозные валы, обрушивавшиеся на камни. Мокро. Пахло в воздухе приближающимся дождем. — Прости, Сашка, — Вадим не оборачивался. Голос его был глухим и тусклым. — Я тебя только сильнее обеспокою, если скажу. — Перестань, — Покрышкин хлопнул его по широкой спине и задержал свое прикосновение. Так приятно было касаться этой ткани, под которой ощущалась горячая кожа. — Ты должен рассказать. В таких делах лучше быть честным со мной, Вадим, да и вообще со всеми. Мы, летчики, народ суеверный. Вадим закрыл глаза, повернувшись к нему в профиль. Борода его едва шевелилась от ветра, руки упрямо, по-мальчишески сжались в кулаки. Он не собирался ни плакать, ни жаловаться — не был приучен. Столько всего он за свою недолгую жизнь сделал, стольким подарил радость — да разве могло у него стрястись что-то серьезное? Нет, нет, этого бы просто не допустили. Почему спасители этого мира должны страдать? А ведь Вадим страдал. Невозможно было не увидеть его каких-то внутренних мучений, так несвойственных ему. Не стал бы он из-за пустяка волноваться, он ведь был сумасшедшим, он шёл в огонь, он… Человек из легенды. — Смерть рядом где-то, — Фадеев бросил плоский камень в волны с какой-то яростной силой, будто не верил в собственные слова, сокрушался, что вообще их произнес. — Уже как несколько месяцев с тобой снова вместе летаем, и всё, кажется, в порядке — а мне мерещится… Оно ведь как бывает? Летишь себе, оглядываешься кругом, не видать никого. А потом «мессер» сверху, как коршун, бросается. Был ты — и нет тебя. — Сколько раз уже такое происходило, ты и с пятью «мессерами» расправлялся. Вадим улыбнулся слегка, глаза его ласково блеснули. — Это потому что я за тобой следовал. Кто ещё кроме меня прикроет? — Так ты за меня боишься. Фадеев не ответил. Сконфузился как-то, лишь едва кивнув, и в сапогах потопал к воде — Покрышкин понимал, что заставить его перестать переживать будет попросту невозможно. Вадим — как огромное скопление самых разных эмоций и чувств. Это тебе не бомба замедленного действия. Он смеялся, когда хотел, и злости при виде несправедливости не сдерживал. Чего ему стоила та драка из-за столов… Поэтому Саша просто стоял и смотрел. Вадим с угрюмым видом пытался пнуть мелкие накатывавшие волны, словно шкодливую кошку. Ноги себе промочит — простудится. Совсем он ничего не соображал, этот Фадеев, но ругать его за это было бесполезно, как и требовать, чтобы не гнался за отдельными самолетами. А вдруг эти его плохие предчувствия надоумят его не рисковать так сильно? — А мне приятно, — произнес Покрышкин, ткнувшись лбом ему между лопаток. В ушах шумело море, и запах Вадима успокаивал лучше всего другого. — Приятно, когда волнуются. Почему-то упорно кажется, что это должно сберечь. — Да, Саша. Чужое волнение чаще всего хранит. Фадеев повернулся к нему и привычным жестом потянул к себе, не признавая никаких отказов — руки у него, несмотря на то, что было прохладно, оставались теплыми и родными. Саша знал, что он всё ещё неспокоен. Иначе не стал бы вдруг хватать его, не стал бы шептать на ухо всякие глупости — нежные и грозные. Он знал, что им завтра собираться в очередной вылет, и он боялся своей смерти, смерти Саши. Обманывало его чутьё или нет, но Покрышкин никогда не позволил бы Фадееву погибнуть. *** Взлетали ранним утром, едва солнце поднялось в небо. Казалось бы, сам воздух был напитан общим напряжением, из-за чего машины неохотно подчинились бы действию пилота — Покрышкин чувствовал это, надевая на голову шлемофон и поглядывая вверх. Вадим стоял рядом. Вопреки его вчерашнему состоянию, сегодня он казался заметно веселее — носился туда-сюда, подбадривая всех кругом шутками, кипя своей привычной для товарищей жизнью. И не скажешь ведь, что ещё недавно этот человек говорил о том, что его не станет. Не похож он был на смирившегося с участью, не похож. Перед тем, как они приготовились, Саша заметил лишь, как сверкнули золотом чужие светлые волосы в свете лучей, и голубые глаза, в которых не заметишь ни намека на предчувствие гибели, одарили Покрышкина лаской. Он отвернулся, чуть смущенный, и забрался в самолёт. Ни слова они с самого подъема не сказали друг другу, будто снова повздорили. Взлетать и впрямь было тяжело — что-то как бы тянуло «железных птиц» к земле пуще прежнего, а потом тряхнуло так, что Александр инстинктивно сжал дрогнувшими пальцами штурвал. Где-то по спине, между лопатками, пробежал холодок, поднялся выше, к затылку, разливаясь неприятным пятном под кожей. И думалось Покрышкину, что не так что-то было с улыбками Фадеева. Не так звучал его бас, не исходил от него такой задор, как прежде. — Всё в порядке, — сказал себе Саша и на мгновение прикрыл потяжелевшие веки. Один, два, три… Уже в воздухе, среди розоватых облаков и стремительного ветра, шум мотора и винт впереди. Не видать фашистов? Не видать наверняка — радио молчало, и от этого становилось не легче. Покрышкину казалось, что он остался совсем одиноким в этом бесконечном пространстве над землей, в котором нет ничего, ничего в нём не происходило, да и вообще оно мертво, холодно и опасно. И каждый день, затянув потуже ремни, отсылая весточки родным, они, летчики, оказывались здесь. Вроде бы так и надо, вроде всё правильно, и в то же время именно сейчас, в этот день, Саше не было радостно. Ни слева, ни справа, как не оглядывайся, не видно было Вадима. Ушёл с группой чуть дальше. На север? А почему на север? Что он забыл там? Радио по-прежнему не издавало ни звука. Покрышкин открыл глаза и сделал резкий вираж — чтобы хоть как-то взбодрить себя. Это же небо, синева, то, что ты так боготворил до этого часа. Тебе всегда казалось, что твоих товарищей забирают фашисты. Ошибаешься, товарищ летчик. Небо это делало. Всегда. — Куда же ты запропастился, богатырь? — пробормотал едва слышно Александр. С нежностью пробормотал. Каплевидный фонарь хоть и давал возможность осмотреться, да только это не помогло. Не помог и такой же тяжелый разговор с Исаевым — Покрышкин ещё во время планирования вылета заострил внимание на том, что нельзя помещать в одну группу двоих командиров. После конфликта ему бы, по советам многих, быть поосторожнее, и он этому совету последовал — услышав отказ, не стал давить и уговаривать. На немцев натолкнулись вскоре — уж больно любили они строить из себя бесстрашных, летали всегда в опасной близости, из-за чего даже обыкновенная разведка могла обернуться жестоким боем. Сегодня всё так и должно было произойти, а потому Александр судьбе не сопротивлялся — ринулся в атаку под прикрытием нескольких товарищей, и уж тут-то, где-то в груди, у сердца, вновь появилось непонятное тепло. Оно вытеснило все опасения и страхи насчет неба — к черту, труха это всё… — Огонь, огонь со всех стволов! — ожила вдруг аппаратура, и Покрышкин дернулся, надавил на кнопку со всей дури пальцем. А потом голоса и голоса, и среди них один для него существовал в тот миг. Тот, что… — Саня, Саня, командир, позади тебя один нарывается! Осторожнее, я его возьму! Александр не ответил — потому что тут же впился взглядом в невесть откуда вынырнувшую «кобру», которая с особым ожесточением атаковала «мессера», задумавшего ударить сверху. Тот тотчас же вспыхнул, загорелся, начал терять высоту — а Вадим возьми да и увернись от мстительного его товарища, уйди в гибельный для многих летчиков штопор, и радио передавало его низковатый, торжествующий хохот. — Спасибо, — только и произнес одними губами Покрышкин, сдержанно и без эмоций. — Что молчишь, командир? Ты не бойся, сам же меня этому учил — они педанты, не додумаются! Эти слова передались не по радио. Они как-то сами собой возникли в Сашиной голове, пока он с какой-то особой отчаянностью рвался в бой, поближе к самой важной цели, ведь она-то и была практически всегда его главной добычей. А Вадим, видать, и в мыслях его защищает. Похвально, похвально… — Хороший ты, Вадим… И ведь посмотришь налево — и видишь, как кидаются на Фадеева немцы, как рвать его хотят на части, а он подныривает им под «брюхо» и дырявит беспощадной очередью. Потом только черный дым и огонь, и перед глазами лицо Вадима. Витязь мой крылатый… Почудилось вдруг, что радио своей жизнью зажило, независимо от них, летчиков — поднялся над прочими голосами голос волжского богатыря и запел. Пел, перекрывая ругань немцев, туша огненный сноп искр перед глазами и пробиваясь сквозь шквал трассирующих пуль. И глаза у Вадима наверняка сейчас сверкают, знает он, что герой, что красавец, только важно ему, чтобы это с губ Покрышкина слетело — оттого и старался, оттого и не подпускал к себе коварного фашиста. Его пение всё не утихало, в то время как он стремительно отрывался от общей группы, а следом за ним последовал и Андрюшка Труд — ведь нельзя бросать комэска без помощи в нужный момент. Саша не мог рвануть следом, хотя очень хотелось — как другим тогда быть? А Вадим… — Фадеев, почему отстаёшь? — собственный голос дрожал, как и руки, и самолёт затрясло будто в предштопорной лихорадке. В ответ — тишина. Снова, снова это пугавшее ощущение одиночества, хотя кругом носились товарищи, и каждый звал Вадима назад, каждый ещё силился увидеть его машину в воздухе. Он как сквозь землю провалился. Немцы не собирались так просто сдаваться — и Покрышкин скрепя сердце увлекся разгоравшейся с новой силой схваткой, продолжая верить в то, что с фадеевы ничего страшного случиться не могло, что Андрей его прикроет, не даст подбить, они же так долго вместе летают, всё знают друг о друге, о тактике, ну как его могут сбить, не родился ещё такой фриц, чтобы… — Саша, командир! Возвращаюсь на аэродром. Ранен, ты слышишь?.. Саня… Язык онемел, руки вцепились что есть силы в штурвал — Покрышкин не знал, как помочь, куда лететь, где немцы подкараулили витязя, но он и ответить не мог, а нужно было! — Не ранен ты, — выговорил с трудом Александр. — Тебя нельзя… У самого же перед взором картина — американская «Аэрокобра» и восемь «мессеров», несутся почти на одной скорости, и близко, очень близко, вот-вот достанут… Андрей Труд вынырнул сверху из облаков и бросился в отчаянном порыве на защиту Фадеева. Сквозь шипение донесся его истошный крик. — Вадим! Вадим! Направо смотри! Вадим то ли в легком забытьи, то ли не слышал его, и твердил одно, постепенно утихавшее, вперемешку с песнями и хриплым смехом. Он давился кровью. — Саня, ухожу… Аэродром, Саня, туда вернись. Я ждать буду. Помнишь? Э-эй ухнем, Сашка… Ухнем… Покрышкин с ужасом подумал о том, что не было чего-то в этих словах. Не доставало самого главного, на что сил богатыря уже не хватило. *** Замполит Погребной, после завершения своего доклада об успехах и потерях, подошёл к нему и долго хлопал по плечу. Так долго, что даже больно стало — но Покрышкин не отмахивался, а даже хлопнул в ответ, однако избегал смотреть в лицо напротив, боясь увидеть там непрошеную слезу, такую же, что он смахнул рукавом, скрипнув зубами, когда закончил читать имена погибших. Были и причины злиться на него. По его настоянию Саше не позволили съездить хоть ненадолго к тому месту, где посадил свой самолёт и где умер Вадим. — Это хорошо, что тебя там не было, — сказал Погребной. — Мы бы тебя потеряли, если бы ты увидел его таким. — Я ведь должен был, — Покрышкин с трудом разжал стиснутые челюсти. В глазах пощипывало. — Сам подумай, что тогда произойдет. А произошло бы непременно что-нибудь плохое. Александр побрел по берегу дальше. Волны боязливо не решались подобраться поближе к камешкам. — Это не на твоей совести. Остановиться. Остановиться бы и сказать в лицо Погребному, что он чувствовал, когда узнал, что не долетел Вадим до аэродрома, что первый и последний раз он не выполнил обещания, которое давал. Не долетел. Сказать бы, как светло было здесь, у моря, в ту ночь, когда они лежали на песке и искали хотя бы одно созвездие пытливыми взглядами. Когда Вадим казался роднее и ближе всего остального, когда его печаль была печалью и для Покрышкина. Когда его рана отдавалась такой же болью и на теле Саши. Но если сказать — что изменится? Ничего, конечно. — Я его любил, — произнес Александр, глядя на пенящуюся воду. — Мы все его любили. Если бы только ты, Погребной, мог понять истинное значение слова «любил»… — Пойдем, — позвал замполит. — Надо вернуться. — Ещё пару минут, пожалуйста. Ответом Покрышкину был усталый, печальный взгляд, полный тяжести. А потом чужая фигура постепенно скрылась с глаз. Александр остался один, у моря. Он взял горсть песка и сжал в кулаке. Это тоже ничего не изменило. Через десять минут стало холодно, подул ветер, и небо потемнело. Покрышкин не двигался с места. Он сидел, дрожа и обхватив себя руками. Наверное, Вадим, умирая в лежащем на «брюхе» самолете где-то в плавнях, чувствовал себя так же. Так же… одиноко. А до этого он летел почти на ощупь, от боли не размыкая век, и кровь хлюпала у него в сапоге, пропитывала одежду, мелькала красными пятнами на разбитом прицеле. И онемевшие давно уже губы, пока над ним кружилась голодная мошкара, пока терзала его могучее тело, те полтора-два часа, что Вадим ещё был жив, шептали то последнее, что Саша услышал от него. Ранен. Ухожу на аэродром. Жди… Не жди меня, Саша. Один. Умирающий. Среди болот, минных полей. А душа его рвалась назад. Рвалась к нему, к Покрышкину, и только смерть в последний миг перерезала ей крылья. Нужно стереть слёзы. Ан нет, не получается — всё текли и текли. На горизонте занимался рассвет, Александр по-прежнему не шевелился. Не спал всю ночь. Вопреки всему ждал своего небесного витязя. Но тот теперь уже не вернется.