Silence

И всё же Саша не мог не прислушаться, не отнестись с вниманием к просьбам Вадима не причинять себе вред — прогуливаясь в полном одиночестве и маясь от безделья, он всячески отгонял подальше мысли о том, чтобы застрелиться. Он часами стоял на берегу моря, бросая в синюю воду камни. Иногда «блинчики» несколько раз прыгали по небольшим волнам, а иногда целые грубые булыжники шли на дно, захлестываемые белой пеной. Покрышкин сравнивал с ними себя — снова то же отвратное представление, как он завязывает верёвку у себя на шее и… Ничего. Ничего дальше не происходило. Когда же слышался в небе далекий гул, Саша поднимал голову повыше, высматривая Вадима среди однополчан — летал он всегда так, чтобы было заметно, филигранно исполняя в воздухе восходящие «бочки», пикируя и взмывая снова почти у самых неспокойных гребней прилива, или у улегшегося бирюзового бархата. Он оповещал о том, что возвращался домой. Покрышкин глядел, и еле удерживался от неприлично сильного желания нарушить всяческие запреты, упросить Фадеева дать ему взмыть вверх. Пустынный берег Каспия и старая тетрадь — всё, что было у него теперь. В какой-то степени быстрое черчение огрызком карандаша по бумаге спасало его не меньше, чем встречи с Вадимом. Саша всегда старался сосредоточиться лишь на тактике истребителей — в те моменты полного одиночества, ощущения брошенности, он переставал замечать палящее солнце, из-за которого сгорели шея и лицо. Он парился в гимнастерке, мочил ноги в прохладной воде, чертил без остановки. Покрышкину чудилось, что вот-вот за ним придут, вот-вот подхватят под локти и уведут судить. За что? Он предпочитал не вспоминать ни гауптвахту, ни короткую встречу с Исаевым, чье лицо временами вспоминалось ему и даже снилось в кошмарах — торжествующее и злобное. Покрышкин не мог бы сказать, что был доволен изменившимися с Вадимом отношениями. До сих пор было немного непривычно ощущать его ладони на плечах, его поцелуи куда-то в худую щеку и постоянно вопрошающие глаза — как ты здесь без меня, Саша, неужели так плохо? А уж верить было и того сложнее, несмотря на почти полное их доверие друг к другу. Фадеев никогда не рассказывал ему прямо о своих планах, хлопотах насчет Сашкиной беды — всё это передавали другие летчики, прибегавшие к нему по вечерам после совершенных боевых вылетов. То он строчил письма Погребному, долечивавшемуся дома, то воинственно потрясал кулаками при приближении командира полка — успел даже отхватить несколько раз по носу, и всё равно остался доволен сделанным. Вадим был из тех немногих людей, что выполняли обещания любой ценой, какими бы трудными они ни были. Он не раз почти горы сворачивал. И всё равно в последний миг оглядывался на Покрышкина — мол, быть или не быть? Фадеев из тех, что не позволит себе просто смириться с тем, что случилось — если его будут топить, он будет вырываться и всплывать на поверхность. Он не знал, что значит остановиться или повернуть назад. Поистине удивительно, что эти черты не погубили его раньше. Однажды он явился в такой же жаркий, как и все прочие, день — угрюмый и чем-то расстроенный. Покрышкин, сидя на песке, лихорадочно строчил в тетради, и не сразу почувствовал чье-то присутствие. Шум воды, ставшей его единственным собеседником в те часы, когда рядом не было никого из товарищей, убаюкал болевшую, горевшую от несправедливости душу — Саша, словно увлекшийся ребёнок, водил кончиком карандаша по подбородку, призадумавшись, когда рядом раздался голос Вадима: — Приходили особисты. — Чего? — вздрогнул Покрышкин. Вывалившаяся нечаянно из его рук очередная схема едва не стала добычей хитрых волн, плеснувших на берег, а ведь они вечно норовили то на сапоги хлестнуть, то выброситься подальше, будто им тяжело, тесно было там, в море. — Нас допрашивают насчет тебя, — Фадеев ловко стягивал сапоги, и с уверенностью малого дитя прошелся по мокрым камням, вошёл в воду по голень и выдохнул блаженно, зажмурившись. — Жаришься в этих кабинах, мочи нет. Ещё и здесь жарко — сейчас само то купаться. — Потом пожалуешься, — нетерпеливо отмахнулся Саша, откладывая в сторону тетрадь. — Какие особисты? Что им надо-то было? — Так ведь начальник особого отдела, ну, Прилипко — это его затея. Хочет узнать какие-нибудь подробности о твоем поведении в боях. Есть ли за что подковырнуть — им, видишь, нужно обставить всё это как справедливое дело… Вот только ни черта у них не выйдет. — Не потому ли, что ты достаешь Погребного, ужасы здесь сочиняешь? Он только с кровати встал, а мы его беспокоим. — Да мне самому совестно… Он в ужас пришёл оттого, как далеко всё зашло. Пишет правдивую характеристику на тебя. Скоро, скоро, Сашка, вся эта канитель уладится! Фадеев кинулся было к нему, пытаясь словить в свои до боли крепкие объятия, однако Покрышкин увернулся, сцепив зубы. — Вадим, — покачал он головой, — рано расслабляться. Командиром полка-то всё равно останется Исаев. Он ни вам, ни мне этого не простит. — Да нужен он нам, — расхохотался богатырь и швырнул его, откинул спиной на нагретый песок, и сам рядом рухнул на колени, пачкая мокрые ноги, как заигравшийся щенок — полез целовать, совершенно не задумываясь о том, что за ними двумя могут наблюдать. С такой беспечностью он сейчас прижимался губами к щекам, ко лбу, не давая подняться или хотя бы сесть. Саша зашипел, в очередной раз падая обратно — раскаленные камешки обожгли шею. — Дурень ты, Вадим. Фадеев, усмехнувшись, подтянул его ближе к себе — Покрышкин ткнулся лицом в чуть пахнущую потом и солью гимнастёрку, вслушиваясь в шумное дыхание где-то сверху и плеск волн рядом. — Нет, Сашка… Мне просто невыносимо иногда видеть, как кто-то страдает от чужой несправедливости и клеветы. Я всегда был чувствителен к подобным вещам. Покрышкин не ответил. Фадеев тоже молчал, а потом начал тихо смеяться. — Что смеёшься, витязь? Солнце блеснуло лучиком в глазах Вадима. — Исаев просто подавится, когда раскроется его обман, — фыркнул он и обхватил Александра покрепче, обнял, сам похожий на море — с могучими волнами, принимающее в свои объятия, стоит только зайти в воду по колено и рухнуть лицом вниз. Кажется, что нет ничего лучше. А Вадим болтал во всю, дышал горячо в ухо и дергал за бока, повсюду, где мог достать, неугомонный и неудержимый. Они провалялись на песке до самого вечера, не обращая внимания на то, что волны подобрались совсем близко к ногам и намочили брюки. Ласки знакомых сильных рук вселяли надежду. Дело затягивалось, дни становились всё напряженнее, как натянутая стрела, но Вадим, хороший Вадим во главе большой оравы товарищей, неизменно придерживал Покрышкина за руку всякий раз, когда так хотелось сдаться и позволить отчаянию захлестнуть себя полностью. Летчики бегали к нему на берег Каспия хотя бы для того, чтобы послушать наставления перед скорым боем. Фадеев приходил, чтобы задушить поцелуями — каждый раз мог быть последним как для него, так и для Александра. Исаев вызвал его к себе в один из погожих дней. У него в кабинете, расположившись к кресле, оказалось и знакомое Покрышкину лицо — подполковник Тараненко, уже давно протрезвевший, с ясно смотревшими глазами безо всякой враждебности. Он даже не дернулся, поприветствовав Сашу кивком головы, не издеваясь и даже не усмехнувшись. Командира 298-го полка нельзя было назвать ужасным человеком — по крайней мере, кроме того их рокового спора никаких негативных моментов у них не случалось. Александр даже слегка улыбнулся ему, совсем слабо, насколько позволяло внутреннее волнение, точно прямо сейчас должна была решиться его судьба. — Ну? — Исаев моргнул, повернувшись к Тараненко. Внимательный взгляд был слишком привычным для Саши и он спокойно выдержал пристальный прищур, вытянувшись как по струнке. — Я думаю, — командир соседнего полка помолчал несколько секунд, — что происшествие в столовой было неким недоразумением, товарищ Исаев. Капитан проявил честность, готовность бороться с несправедливостью, а это — замечательное качество. Ссора из-за неправильно занятых мест раскрывает его положительные черты характера. — Если вы так считаете… — Николай Васильевич развел руками. С каким-то внутренним торжеством Покрышкин заметил, что он начал волноваться. — Наверное, я напишу по этому поводу объяснение. Исаеву, верно, тоже надо было что-то сообщить — он нервничал, кусал губы, будто от детской обиды, и немного трясся. Тараненко, невозмутимый как скала, посматривал на командира полка, но не торопил его. — Характеристику Погребного отправили в штаб, — заговорил Исаев, наконец. — Полковник Волков, в дивизию которого наш полк теперь временно входит, побеседовал со мной о вас, капитан. У меня нет… претензий. Восстановлены в должности и в партии. Полковое партбюро всё решит. Он опустил глаза, нахмурив брови, и замолчал. А Тараненко улыбнулся от души. — Я хотел бы, — голос его зазвучал чуть выше, — чтобы вы выступили перед моими летчиками, рассказали о «мессершмитте». Очень прошу, капитан. Радость забилась в груди, словно щегол в клетке. Покрышкин неловко пожал чужую руку, почувствовав даже, что она выскальзывает из несколько ослабевших пальцев. Страшное позади. Всё хорошо, как и убеждал Вадим, во что просил верить всей душой. В то, что за него, Сашу, его друзья-летчики будут стоять стеной, всё для него сделают, всем расскажут, что он за человек. И тогда никто не посмеет оклеветать честного. Когда Тараненко вышел из кабинета, Исаев продолжал хранить тишину, и оживился лишь когда Александр направился неспешно к дверям, решив, что тоже свободен. — Капитан, — позвал комполка. — Я предлагаю вам должность своего заместителя. Замнем эти конфликты… — Спасибо, — сдержанно отозвался Саша, качнув головой, — но я уж лучше в небе буду, товарищ командир. Там, в синеве, Вадим его ждёт не дождется, какие уж тут должности. А когда приземлятся, зарулят, выберутся из комбинезонов, хотелось, чтобы хлопнули по плечу, полезли обниматься, обласкали подальше ото всех, и шепнули на ухо, что всё теперь хорошо. Страшное позади.