Охота на лис

      Первым в списке наших летних свершений были «Художественные искусства». Как написано-то, и в голову не придёт, что это просто рисование, а не высокодуховные изучения старых полотен, книг, статуй, кинолент… Но кого это волнует.       Целую неделю мне пришлось таскаться в местную студию и делать вид, что рисовать фрукты — это интересно, что слушать местного мэтра — полезно. Я не умела и не хотела учиться рисовать, а потому это занятие было для меня совершенной скукой.       Васька же добросовестно рисовала кривые груши и яблоки, неумело штриховала, спорила с мэтром, следовала советам… очень старалась. Она мне призналась, что ей тоже скучно рисовать натюрморты, но ведь это только начало. К тому же, многие художники рисовали кучу предметов на столе не просто чтобы показать, какой у них творится бардак. На самом деле, натюрморт — это целый маленький мир, состоящий из метафор и подтекстов. Хлеб и вино — символы Христа, горящая свеча — душа человека, потухшая свеча — символ ее ухода, череп — смерть, груша, яблоко — символы грехопадения…       — Ммм, — протянула я, оглядывая стол с вазочкой, в которой лежали в основном яблоки и пара груш. — Вот старый развратник.       — О нет, прекрати, — прыснула Васька.       — Вася, ты же сама сказала…       — Ты невозможна.       — Вполне возможна.       Услышав наш смех, подошел мэтр. Он, как и все вышестоящие, не мог потерпеть веселья в своей обители. Я еле сдерживала улыбку, когда он сказал мне, что мои линии на грушах слишком неровные и жирные.       Надо отдать мэтру должное — объекты наших творческих потуг он менял изо дня в день. Сначала были яблоки, потом поставил канделябр, потом добавил пару кувшинов. На четвертый день даже приволок чучело лисы. На последний же день мы рисовали человека. Натурщика он, конечно, не заказал — больно дорогое дело для бесплатных курсов, но позировать позвал одного из наших высокомотивированных болтунов.       Я, уже порядком уставшая от столь бесполезного времяпрепровождения, решила поразвлечься: я нарисовала этого холуя в стиле «Восставшего из ада». Из него вышел шикарный синобит. [1] Я воткнула ему в глаза ручки, которые они раздавали на первом собрании для заполнения анкет. Лицо было перекручено так, что на нем застыла вечная лживая улыбка, а грудная клетка была раскорежена, и было видно, что вместо сердца там — мозг. А черепная коробка, вестимо, пустует…       Мэтр, к моему удивлению, воспринял мои художества совершенно спокойно.       — Я часто встречаю таких учеников как вы. Что ж, у каждого свое виденье мира. Рад, что вы не боитесь его выказать. А линии все еще слишком жирные.

***

      — Признавайся, ты тоже в восторге от этих цок-цокающих шкур? — спросила я Ваську.       Девушки нашей группы в едином визжащем порыве столпились вокруг стойла с лошадью. Они пытались говорить милыми слащавыми голосами, но в совокупности получался только невнятный вой.       — Чего?       Тут послышался стук каблуков, и мимо нас прошла стройная дама в высоких сапогах, светлых бриджах, в жилетке, из-под которой выбивалась белая рубашка. Я проводила ее взглядом и усмехнулась:       — Видимо, в моей фразе действительно есть двойной смысл.       Васька меня уже не слушала, потому что в стойло зашел местный конюх и стал рассказывать о том, кто такие лошади, как с ними обращаться. Одну из самых слащавых девочек он пригласил с собой, для наглядности. Она гладила морду лошади и, когда конюх не просил ее что-то делать, вовсю позировала, пока ее подружки фотографировали. После этой лекции конюх провел нас по всей конюшне, рассказывая о каждой лошади.       — Почему нам даже не дали ее погладить?       Толстушка Марина была явно обижена тем, что не ее пустили в стойло, чтобы потоптаться по грязной соломе.       — Не велика беда. Нагладишься еще, — сказала я.       Марина надулась еще больше и отошла от меня.       Потом нам показывали, как надевать попону, седло, уздечку. Для милых дам это было уже не так интересно, ведь нужно запоминать, какие ремешки к чему крепятся, и думать о том, чтобы лошади не было больно или неудобно. Небарское это дело. Зато Никита со своим другом явно оживились: стали рассуждать о способах крепления, о материалах. Затем скатились до сопромата и до шуточек, понятных только им. В итоге они так развеселились, что опрокинули ведро с водой и обрызгали нескольких девушек. Поднявшийся гомон вконец всех доконал, и на том первый день ипподрома кончился.       На второй день нас начали пытаться садить на лошадь. Кто-то справлялся без проблем. Девушки в основном артачились: не привыкли, что нужно проявлять силу и что высокое задирание ноги — не пошлая просьба.       Васька справилась без проблем. В седле она сидела немного неуверенно и все время глупо улыбалась, но явно была счастлива. К концу дня она уже без помощи конюха могла залезать, слезать с лошади, проехать пару кругов шагом, рысью.       Толстушку Марину на лошадь загружали долго. Даже принесли скамеечку, но она с нее едва не упала. В итоге пришлось Марине подняться на забор, а с него едва-едва пересесть в седло. Правда, довольной она все равно не выглядела, а потом еще труднее эту девочку было снимать обратно на землю. Она совсем расстроилась, и ее тут же окружили сердобольные девушки с пустыми утешениями.       Ко мне лошадь отнеслась с недоверием. Терпеть неподалеку она меня вполне могла, но подпускать ближе отказывалась. Впору было хвататься за телефон и щелкать себя, чтобы проверяться на проклятие. [2] Конюх заволновался от такой реакции своей «смирной лошадки» и даже попытался мне что-то объяснить насчет того, что некоторых людей животные обожают, а некоторых… не любят. Это было мне не в новинку: во время краткой подработки в ветклинике животные дичились меня. Не бросались, не царапались не кусались и не рычали, но никакого дружелюбия не проявляли. Животные меня не любили.       Я сама сказала конюху, что не буду мучить его лошадей, и потом приходила на ипподром только на часок — чтобы навестить Ваську. Она уже совсем смело держалась в седле, и даже ввязывалась в перепалки с конюхами: ей хотелось учить все новые пробежки, прыжки, а работники ипподрома на такой риск подписываться не собирались. Впрочем, это были довольно дружеские споры, потому что общались они все равно весьма весело и легко.       Я обычно наблюдала за Васькой стоя за забором. Иногда ко мне присоединялась Марина. Она любила говорить о том, что кто-то не так держит повод или что слишком сильно бьет лошадь по крупу. Особенно она не любила девушку, которая уже была заядлой посетительницей ипподрома и каталась уже лет восемь.       — Хочешь, мы подстережем ее вечером и подрежем пару сухожилий? Тогда она точно не сможет больше ездить верхом, — предложила я Марине, когда она уже совсем достала меня своим злопыхательством.       Она посмотрела меня с немного удивленным выражением лица. Мысль навредить своему раздражителю ей явно нравилась, но врожденная мораль не давала даже шанса развиться этой идее. К тому же, этой наивной душе явно был непонятен черный юмор.       — Зачем ты так? — она нахмурилась и отвернулась.       Я же смотрела на ее надутые щечки и вздернутый носик и думала, что она совершенно очаровательна. Такая мягкая, наивная, милая, и над ней так легко подшутить, загнать в угол словами, заставить смутиться.       — Просто развлекаюсь, — вздохнула я, находя глазами сильную фигуру Васьки, которая, сидя верхом, над чем-то громко смеялась, разговаривая с едущей с ней рядом девушкой.