История болезни Невилла Лонгботтома

      «Я Невилл Лонгботтом, и я бывший гомосексуалист». С этих слов начинается каждое наше собрание. Нас всего трое таких, бывших: мы и наш куратор, целитель Клаус. Он не бывший, конечно, он вообще не гей, я это хотел сказать.       Парень слева моложе меня, сутулый, с прилизанными волосами. Мне кажется, он сутулится потому, что у него не получается справиться с собой, со своими дурными наклонностями. Он или не хочет, или плохо старается. Я стараюсь его не осуждать, но это трудно. Нельзя распускаться и потакать своим слабостям, а он, похоже, не очень-то хочет становиться нормальным. Мужчина справа уже точно в полном порядке: ему около сорока, и он лет десять женат, а недавно мы поздравляли его с рождением сына. Но иногда он зачем-то приходит на наши встречи.       Был еще один, Кевин… о нем трудно говорить. Он мне нравился, как человек, конечно, не как парень, не подумайте даже. Глаза у него были красивые и ладони очень теплые. Когда мы пожимали друг другу руки, он улыбался, и мне становилось так хорошо. Мы, наверное, могли бы дружить семьями — он ведь женился. А через полгода покончил с собой. И папку с историей его болезни убрали с открытой полки, спрятали за дверцами шкафа. Был человек — и пропал, история его исчезла тоже. Теперь моя папка стоит у самой стенки ― это символично, будто она тоже потеряла кого-то.       Теперь я здороваюсь только с сутулым парнем и мужчиной. У одного пальцы мокрые и холодные, а у другого мозоли на ладонях. Не очень-то приятно, честно говоря. Но вдруг это значит, что я полностью здоров, — раз неприятно. Ведь иногда я все-таки думаю: а вдруг мне нравилось трогать Кевина не из-за дружеской симпатии, а потому, что я все еще гей?       Однажды я аппарировал в Мунго раньше обычного и услышал, как мой куратор разговаривал с коллегой.       — У него не было шансов, безнадежный случай. Такое видно сразу — стопроцентный гей. Сигарету?       — Спасибо, Марк. Тоже так думаю. Я наблюдал за ним и за Лонгботтомом. С Лонгботтомом еще работать и работать — все эти рукопожатия... Но прогнозы очень хорошие. Он все-таки обратился за лечением в шестнадцать лет, а не в двадцать четыре, как Дайс. Разница огромная.       — Лонгботтом, который помощник аптекаря?       — Нет, который профессор в Хогвартсе. Я поручился за него, и ему разрешили преподавать.       Так все и было. Мне нельзя работать с детьми, как будто я педофил или оборотень. Хотя нет, у них красный уровень опасности, а у меня всего лишь желтый. Но к детям все равно нельзя. За меня тогда просили Макгонагалл и Спраут. Они все никак не могли понять, почему им отказывают, в то время как я не против этой работы, тем более что Спраут собиралась уходить. «Перспективный и одаренный молодой человек», ― говорили они. Я не то чтобы действительно так сильно одарен, я просто люблю гербологию, а других желающих на место профессора не было. Только когда за меня вступился директор Снейп, мне разрешили преподавать.       Я как раз был в Мунго, когда он говорил с моим куратором. Сначала за дверью было тихо, потом они все повышали и повышали голос, а под конец Снейп уже почти кричал, так что мне было прекрасно слышно. Снейп говорил, что ему плевать на попечительский совет и бумажки пятилетней давности ― у него семь курсов остались без гербологии ― и что Лонгботтом ему нужен как воздух. Даже приятно стало: я никому никогда еще не был нужен так — срочно и бесповоротно. Потом он выскочил из кабинета, такой злой, что приятные ощущения мгновенно испарились, хлопнул дверью и понесся к выходу. Я едва успел убрать вытянутые ноги. Он чуть не споткнулся и остановился рядом со мной:       — Что у вас тут за сумасшедший дом? Клаус напишет поручительство. Будете работать в Хогвартсе.       Я едва успел сказать спасибо, как он уже оказался в конце коридора, и только каблуки застучали по лестнице.       Клаус посмотрел на меня так, будто это я подослал к нему Снейпа. Конечно, это неправда, сам, добровольно, я бы к нему ни за что не обратился. Я не боялся его уже, слишком много всего произошло на седьмом курсе. Первый послевоенный год я провел дома, утрясая дела с наследством после смерти бабушки. Дядя Элджи оказался скользким типом, и мне пришлось пободаться за наш дом, но все получилось. Потом была работа в оранжереях Эллингтона. Меня приняли младшим гербологом, и я занимался обрезкой веток и побегов, сбором семян — самой примитивной работой. Селекция, поездки за новыми сортами, опасные виды растений были мне недоступны, но до старшего герболога нужно было отработать еще два года. Дома я, конечно, выращивал кое-что, но, когда у тебя под рукой нет нужных удобрений и инструментов, да и знаний не хватает, ― результат совсем не тот.       А потом сова принесла письмо от мадам Спраут о том, что она очень хотела бы видеть меня своим преемником. И я обрадовался — теплицы Хогвартса были ничуть не хуже оранжерей Эллингтона. А теплица с опасными растениями оставалась, наверное, лучшей в Англии. И вот тут-то я узнал, что мне нельзя работать с детьми. Что почти забытое школьное увлечение обернулось неприятностями через несколько лет.       Так вот, целитель Клаус посмотрел на меня и снова уткнулся в пергамент. Я сел напротив и подумал: а ведь теперь Снейп еще один человек, который все про меня знает. Это очень неприятно, когда об ошибках прошлого, которые хочется спрятать поглубже, узнает кто-то еще. Не мог же Клаус ему не сказать. Наверное.       — В конце концов, вы вполне благонадежны, — раздраженно буркнул Клаус, подписывая бумагу. — Жду вас на собрании через десять дней, и не забывайте пить Амортенцию. Раз в неделю по два глотка.       — Спасибо. А вы рассказали ему? — слова «что я бывший гей» застряли в горле. Сказать их было очень трудно. Потому что я был уже почти или даже наверняка здоров и такое прошлое вспоминать не хотелось.       — Конечно нет, за кого вы меня принимаете, Невилл? Врачебная тайна. Мистер Снейп знает только, что вам запрещено работать с детьми. Желтый уровень. Поэтому он может думать, что вы гей, или страдаете частыми приступами эпилепсии, или в детстве были носителем обскури, или же в юности совершили ограбление.       Просто замечательно. Директору, наверное, будет приятно думать обо мне все это сразу.       Мне выдали Амортенцию, сказали, что ее хватит на полгода. Понятия не имею, как зельевар в Мунго делал это, но после зелья к Ханне меня тянуло со страшной силой, особенно первые два дня. Потом эффект ослабевал, и мы вели себя уже не как любовники, а как друзья. Приготовить что-то вместе, погулять. А на седьмой день я чувствовал, что мне лучше побыть одному, такое накатывало беспричинное раздражение. Знаете, это очень обидно — чувствовать раздражение, глядя на близкого родного человека. Особенно, когда понимаешь, что во всем виноват только ты сам, потому что именно твоя любовь зависит от Амортенции. К мужчинам меня уже не тянуло, тут можно было не волноваться, а женщины все так же не вызывали никаких особенных чувств. Но Ханна умница: на седьмой день она и сама пропадала, никуда меня не звала, и мы не виделись. А потом снова два глотка Амортенции ― и весь вечер мы не вылезаем из постели.       Ханна одна из немногих, кто знает о моей проблеме. Ей рассказала бабушка, представляете? Это была моя самая большая обида на ба. Вот так вот взять и рассказать все девушке. Мне не было так обидно даже тогда, когда летом перед седьмым курсом она застукала меня с Джастином, выставила его вон, потом пила виски и, глядя мимо меня, говорила, что у нее нет больше внука. Что большего позора она и представить не могла. Это я смог пережить. Тяжелый разговор с родителями Джастина тоже, когда все — я с ба и он с отцом — старательно отводили друг от друга взгляды. Тогда мы мямлили, что бабушка не так поняла, что все несерьезно и мы больше никогда, а они не слушали нас, только тихо и тревожно говорили. О том, что я-то ладно, а у Джастина рецидив ― в прошлом году его уже видели с парнем ― но от лечения удалось отвертеться. А в этот раз наверняка будут стирать память и надо срочно уезжать. Джастин действительно очень быстро уехал, мне не сказали куда. Хотя что у нас было на самом деле? Мы даже раздеться не успели. Сейчас я думаю, что не стоило разводить такую панику из-за одного поцелуя и вытащенной из-под ремня рубашки. А тогда бабушка меня накрутила так, что я бежал в Мунго чуть ли не с радостью.       Но одно дело лечиться самому, а другое — узнать, что бабушка втянула в это Ханну. Они встретилась, и ба объяснила, что Ханна кажется ей девушкой порядочной и очень доброй, что именно такую подругу она желала бы своему внуку. Не согласится ли Ханна помочь? И она согласилась. Может быть, у нее ко мне и правда были какие-то чувства, потому что я не знаю, из-за чего еще человек может согласиться на фальшивую, созданную Амортенцией любовь.       Я много раз предлагал ей прекратить это, клялся, что мы останемся лучшими друзьями, что мои чувства к ней все равно останутся теплыми и нежными. Но ей хотелось настоящих отношений, видимо, она считала, что наши вполне себе настоящие.       — Нельзя прекращать, Невилл, — говорила она мне на пятый или шестой день после приема Амортенции. Как раз тогда любовная лихорадка спадала, и мне становилось очень совестно, что не даю ей то, что должен. — Никак нельзя. Ты помнишь, что написано у тебя в медицинской карте?       — Конечно. Завести в течение года гетеросексуальные отношения.       — И поддерживать. Хочешь, чтобы тебе стерли память? Ты же знаешь, как это опасно: надо стереть месяц, а стирают три года. Или какой-нибудь электрошок?..       — Это маггловский способ, — усаживал я ее к себе на колени, — варварский и устаревший.       — Все равно, — утыкалась она мне в шею, — все равно не надо. Ты привыкнешь рано или поздно, и Амортенция тебе больше будет не нужна.       Но я все не привыкал. * * *       Со всей этой кутерьмой до Хогвартса я добрался только в октябре. В Хогвартс-экспрессе кроме меня ехали только две ведьмы в соседнем купе. Они так громко шуршали газетой и обсуждали новости, что я встал закрыть дверь и услышал их разговор. Оказывается, сегодня пропал какой-то мальчик то ли из Хогсмида, то ли еще откуда-то. Авроры его ищут, но пока безуспешно. Я тогда подумал: «Бедный ребенок, наверное, Рон и Гарри тоже сейчас сбиваются с ног где-то недалеко от Хогвартса. Скорее бы нашли». В это время поезд резко дернулся и начал тормозить, снаружи послышался лязг, дверь захлопнулась сама, и я, не удержавшись, свалился на диван. А вот моему чемодану не повезло: с багажной полки он грохнулся на пол.       Пока я выглядывал в окно, пока проверял, не заклинило ли дверь, поезд снова дернулся и начал разгоняться. А я посмотрел на чемодан и похолодел — полугодовой запас Амортенции наверняка вдребезги. Я понятия не имел, зачарованы фиалы или нет. Стоило приоткрыть крышку, и от густого запаха волос, кожи и духов Ханны стало трудно дышать. Приятно, но трудно. Зельевар из Мунго знал свое дело — два вдоха этого концентрата, и у меня встал. Порывшись в чемодане, я узнал, что разбилось все, кроме двух фиалов. На месяц их должно было хватить, а потом надо было что-то придумать. Скорее всего, меня как следует отчитают, но выдадут новое зелье. Пролитой Амортенцией я испортил все: одежду, книги ― и, что самое обидное, залил пакетики с семенами плотоядных орхидей и радужной омелы. Этот сорт омелы я вывел сам. Цветы меняли окраску каждые две минуты, и я хотел вырастить ее в теплицах ко Дню всех влюбленных. Я как смог почистил свои вещи, закинул все в чемодан и на всякий случай пристроил его в ногах — последние два фиала следовало беречь как зеницу ока.       На вокзале в Хогсмиде меня никто не встречал. «Все-таки профессор, не гонять же за мной Хагрида», ― подумал я, подхватил чемодан и собрался уже идти, когда заметил школьную карету. И фестрала я теперь прекрасно видел, но подходить не стал: все-таки с животными у меня не складывалось ни тогда, ни сейчас. Встречать больше было некого, и я сообразил, что карета приехала за мной.       Я уже подходил к дверям Хогвартса, как увидел свет в одной из теплиц. И понял, что очень соскучился по Спраут, по ее мандрагорам, по тому влажному земляному запаху, который так долго оставался на одежде и волосах и не нравился никому, кроме меня. Я решил, что показаться директору можно на пятнадцать минут позже, и повернул к теплицам. Спраут в теплице не было. Вообще никого не было. Это показалось странным, потому что теплицы запирались всегда. А сейчас отсюда будто кто-то в спешке убежал — незапертая дверь, свет, перевернутое ведерко с драконьим навозом. Я осмотрелся еще раз, решил, что найду Спраут в замке, сорвал на счастье зубастый трилистник и покрепче закрыл за собой теплицу.       У дверей в кабинет директора я почувствовал себя очень глупо, и что-то мне подсказывало, что не в последний раз. Пароля у меня не было. Я пялился на горгулью, а горгулья стояла себе и смотрела мимо меня. Что ей какой-то Невилл Лонгботтом, она и не таких разворачивала. Минут через пять мне это надоело, и я прислонился к стенке, а еще через десять, когда почувствовал себя уже круглым дураком, спросил ее:       — И пароль, значит, не подскажешь?       Горгулья медленно покачала головой.       — А директор Снейп вообще у себя?       Вопрос оказался правильным, потому что горгулья снова медленно качнула птичьей уродливой башкой и совершенно точно ухмыльнулась.       — Бомбарды на тебя нету, — не совсем искренне пожелал я ей напоследок и поволок чемодан в гриффиндорскую башню. Стоило показаться хотя бы Макгонагалл. В замке определенно что-то происходило, только не ясно было — что. Окончательно я в этом убедился, стоя перед запертой дверью бывшего декана. Ее тоже не было у себя.       — А, явился! — Филч незаметно подкрался сзади. — Пойдем, покажу твою комнату. А зачем чемодан таскаешь, профессор? Левитировал бы.       Объяснять завхозу, что у меня с собой приворотное зелье, которое лучше не заклинать лишний раз, я совершенно не собирался.       — Здравствуйте. Разучился, — получилось не слишком вежливо, и я попытался исправиться:       — Где все, мистер Филч? Директора нет, Макгонагалл тоже. Теплица стоит открытая и пустая.       — Так мальчишка у нас пропал. Первогодка. Не слышал? Все ходил, домой просился, а потом пропал. И тут его нет, и дома нет. Директор и все профессора сейчас по лесу и Хогсмиду рыщут, и авроры с ними. Пацан с Хаффлпаффа. Уйдет после этого мадам Спраут, точно тебе говорю. Она и так собиралась, а теперь и говорить нечего.       Если все в лесу, не мог же я оставаться в школе. Сидеть и ждать, пока мальчика ищут учителя, авроры и наверняка добровольцы.       — Мистер Филч, пожалуйста, отнесите чемодан куда надо. Я должен помочь с поисками, — чемодан он-то уж точно не будет левитировать.       — Да куда ты? Ты ж не знаешь где они.       Это верно, я не знал. Но тут я увидел в окно, как откуда-то из чащи леса выстрелил сноп сигнальных оранжевых искр. Я оставил Филча с моим драгоценным чемоданом и помчался за ворота Хогвартса.