История болезни Невилла Лонгботтома

      Я успел добежать до самой опушки, когда увидел выходивших из леса людей. Человек двадцать, не меньше. Там были профессора, Хагрид, взваливший на плечо маленькую фигурку, Снейп с палочкой наизготовку, авроры. И все они шли очень тихо, так что я успел подумать самое страшное. Но тут Хагрид поправил свою ношу и громко сказал:       — Вот паршивец! — и у меня сразу отлегло.       Гарри и Рона среди них я не увидел, только Эрни Макмиллан устало махнул рукой.       — Лонгботтом? Вы что здесь делаете? — спросил меня Снейп таким тоном, что я засомневался — не напутал ли чего и должен ли был вообще приезжать в Хогвартс.       — Мистер Филч сказал про мальчика, я подумал, что нужна помощь.       — Уже не нужна. Идите в больничное крыло и скажите мадам Помфри, чтобы приготовила постель и лекарства.       — И розги погибче, — снова встрял Хагрид. Никогда не видел, чтобы его кто-то так доводил, но я и общался с ним не много, честно говоря.       — Может он выскочил за ворота, когда карета поехала на вокзал? — рассуждал Флитвик.       Сразу стало очень неловко: это же за мной ехала та карета. Я еще раз кивнул всем сразу и ускорил шаг. Я успел передать слова Снейпа мадам Помфри и помог ей вернуть на места три придвинутые друг к другу кровати.       — Есть тут у нас один умник, Гриффиндор, третий курс, — говорила она, ловко вытаскивая пузырьки из шкафов. — Растрои́л себя, а довести трансфигурацию до конца не смог. Так и остался наподобие сиамских близнецов. Кровати для него сдвигали.       А потом Хагрид дотащил мальчика и сгрузил его на кровать. Он был такой грязный и ободранный, словно продирался через самую чащу, а потом свалился в болото. Впрочем, может, все так и было, я же не знаю, где его отыскали. С ними зашли и Снейп, и Макгонагалл, и еще кто-то — целая делегация, так что в больничном крыле сразу стало тесно. Макгонагалл сделала мне знак, и мы вышли оттуда вместе.       — Дальше они без нас разберутся, — сказала она и позвала меня к себе.       — Трудный мальчик, — говорила она, наливая чай и придвигая печенье, — при этом очень домашний, неконтактный. Много раз просил отпустить его домой, писал родителям, чтобы забрали, но вот побег… мы и подумать не могли. А как у тебя дела?       Я рассказал про работу в оранжереях, про Ханну, про то, как сам смог вырастить радужную омелу и вполне могу зарегистрировать ее под своим именем. Макгонагалл улыбалась, кивала, но было видно, что мысли декана Гриффиндора далеко и она смертельно устала. Поэтому я не стал засиживаться и отправился к себе. Разжег камин, достал из чемодана фиалы с Амортенцией, задвинул их поглубже на полку и рухнул отсыпаться.       Уже на следующий день я вел уроки. Точнее, пока только ассистировал профессору Спраут: показывал, как правильно обращаться с Колючкой обыкновенной, и вытаскивал шипы из рук тех, кто ее все-таки разозлил. Сразу шесть уроков, а последние два еще и у первокурсников, за которыми только успевай следить. Это оказалось серьезной нагрузкой, и пару раз я поймал себя на том, что с сожалением вспоминаю тихие оранжереи. Особенно когда какой-то неуклюжий мальчик, вроде меня тогдашнего, запутался синим шарфом в зарослях гигантской ежевики и чуть не задохнулся.       После занятий мы наводили порядок. Спраут сметала рассыпанную землю, а я бинтовал сломанные ветки ежевики. Она все болтала о том, что раз я здесь, то самое позднее к Хеллоуину можно будет передать все дела и уехать. А на меня временно лягут все обязанности декана Хаффлпаффа. Я совершенно не стремился вступать в эту должность, но, видимо, остальные стремились еще меньше. Тут в дверь протиснулась какая-то пигалица и передала, что меня ждет директор Снейп. О том, что это срочно, не было сказано ни слова, но я давно усвоил: с самыми неприятными делами нужно разбираться как можно быстрее. Пришлось отложить бинт, пропитанный живительным эликсиром, и отправиться к директору.       Пароль у Спраут я так и не узнал, и вспомнил об этом, только когда отошел от теплиц подальше. Пришлось надеяться, что топтаться под теми дверями придется не слишком часто. И еще я изо всех сил хотел, чтобы Снейп не расспрашивал, почему у меня желтый уровень и папка в шкафу у целителя. Может же он сделать вид, что все в порядке, если уж я так ему нужен здесь?       Стоять у дверей действительно не пришлось: горгулья при виде меня отпрыгнула сама. «Хорошая девочка», — шепнул я ей, но горгулья сделала вид, что не слышит.       Снейп сидел за столом — и как будто ничего не изменилось с тех пор, как мы учились на седьмом курсе. Только тогда он казался совершенно чужим в этом кабинете, чем-то инородным, случайным. А теперь окончательно сжился со своей должностью. И кабинет Дамблдора словно принял его — казалось, и кресло стало удобнее, и странные механизмы снова начали умиротворенно жужжать на столике. Портреты мирно спали, а не смотрели тревожно на всякого входящего, как было раньше. И вел Снейп себя совершенно по-директорски. Не прекращая диктовать Прыткопишущему перу, указал на стул и взмахом руки отправил ко мне по воздуху пергамент — договор об устройстве на работу.       Когда я закончил читать, Прыткопишущее перо уже стояло на подставке, а Снейп, сцепив пальцы, разглядывал меня.       — Почему у меня нет испытательного срока, мистер Снейп?       — Потому что вы нужны школе больше, чем школа вам.       Он все так же в упор смотрел на меня, и от этого становилось очень неуютно. Но кое-что надо было выяснить прямо сейчас, потому что от собраний в Мунго меня никто не освобождал.       — Мистер Снейп, мне нужно… иногда по вечерам… в общем, мне иногда нужно отлучаться в Мунго. Я знаю, что так не принято, но в качестве исключения? Раз в десять дней.       — Для чего вам это?       Он задал очень неудобный вопрос. И пока я мялся, краснел и не знал, что бы ему такого соврать, он сам сменил тему. Правда, не слишком удачно:       — Если вам нужно какое-то зелье, обращайтесь к мадам Помфри. В больничном крыле есть все, кроме уникальных составов, не обязательно аппарировать за ними в Мунго.       Он просто не знал, насколько уникален нужный состав: чтобы двух глотков хватало на неделю, с меня разве что мерки не снимали.       — Но если дело не в зелье, — продолжил Снейп после паузы, — то давайте договоримся, мистер Лонгботтом. Возвращаться не позже девяти и перед уходом предупреждать ― пока мадам Спраут, потом меня. И не по средам, пожалуйста. По средам у нас совещания.       Самый сложный вопрос был решен, и мы перешли к учебным проблемам.       — Обратите особенное внимание на четвертые курсы всех факультетов, — говорил Снейп.       — А что с ними такое?       — Они пришли в Хогвартс в девяносто седьмом. Вы сами помните, что здесь было тогда: не лучшее время для учебы, Кэрроу…— Снейп поморщился, откинулся на спинку кресла. — Успеваемость потом подтянули до нужного уровня, а вот с поведением у всего курса плохо. Внимательнее с ними, профессор Лонгботтом.       От «профессора Лонгботтома» я даже сел прямее. Для Снейпа как будто было совершенно естественно, что я уже в штате и мне не нужен испытательный срок. Что со мной можно поделиться трудностями, о которых мы оба знали и против которых боролись вместе, пусть и по-разному. Как будто мы уже давно сработались. И это сразу дало удивительный эффект. Я перестал наконец ерзать на стуле и поверил, что справлюсь. И с работой, и со сложным четвертым курсом, и с тем сбежавшим мальчишкой. Лечение, сложности с отлучками, поручительство — все это показалось не таким уж страшным. Ведь если даже Снейп в меня вдруг поверил…       Мне только не хватало заулыбаться. Пришлось взять себя в руки:       — А как тот мальчик, который убежал вчера?       Вот тут Снейп скривился, и вместо спокойного серьезного директора передо мной снова был нервный, едкий профессор зельеварения курса этак с третьего или второго. Когда мне хотелось исчезнуть из кабинета только от одного его взгляда. И такой же хмурый, как на седьмом, когда убегать уже не хотелось. Тогда была другая цель — обхитрить, обыграть, подставить, победить, в конце концов. И злой, как недавно в Мунго. В общем, тот самый Снейп, если вы понимаете, о чем я.       — Майкл Келли. Он в порядке, побудет еще пару дней в больничном крыле.       — Узнали, как он убежал? — решил спросить я: все-таки мальчик будет потом под моим присмотром, я уже заранее чувствовал ответственность и хотел подготовиться.       — Пока нет. Сам не говорит, а Веритасерум и легиллименцию к несовершеннолетним применять нельзя.       И на мой недоуменный взгляд добавил раздраженно:       — Вспоминаете Амбридж? После войны требования к безопасности усилились. Директор Дамблдор когда-то смог взять на работу оборотня ― чем это кончилось, вы знаете. Сейчас я взял вас и рассчитываю на ваши благоразумие и ответственность. Я не спрашиваю, как вы умудрились заработать желтую карточку, я только знаю, что ни одна из возможных причин не нанесет вреда физическому и нравственному состоянию детей. Надеюсь, вы не дадите повода убедиться в обратном, мистер Лонгботтом. На этом все.       Я уже расслабился и перестал ждать чего-то подобного, думал, что мы разойдемся не затрагивая неловких тем. Но, пока я собирался с мыслями и думал, что ответить, он снова потянулся к Прыткопишущему перу, и стало понятно, что разговор окончен.       Я подвязывал последние трепетливые кустики в теплице, когда услышал снаружи голоса и увидел через стеклянную дверь пятерых волшебников.       — Попечители, — поджала губы Спраут, — в полном составе.       — Значит, не удалось замять побег?       — Замять? Невилл, за кого ты принимаешь директора Снейпа? Он сам сообщил об инциденте, комиссия обещала провести расследование и вот, приехала.       Я смотрел им в спины и думал — удача, что я появился здесь уже после того, как ребенок убежал. Потому что, ладно я, — мне бы даже не было обидно, что меня уволили, я знал, на что шел. А Клаус и Снейп вылетели бы со своих мест в тот же день. И если Клаус хотя бы был уверен, что я безопасен и не причиню никому вреда, то для Снейпа я что-то вроде кота в мешке, и зачем он решил со мной связаться ― загадка. И тут я подумал вот еще что: а вдруг он правда решил, что я получил свою карточку за ограбление? Пытались же мы на седьмом курсе вынести меч из его кабинета. Эта версия мне понравилась — ею даже можно было гордиться. Хотя Снейп предлагал зелья на все случаи жизни… Тогда он вполне может думать, что меня хватит приступ на уроке: почему-то эпилепсия плохо поддавалась магическому лечению. Что вы хотите, мозг сложная штука ― в этом я убедился еще в Отделе Тайн на пятом курсе. Обливиэйт вот тоже необратим и тем страшен. Одно неверное движение палочкой, и все. Или Круциатус.       Очнулся я только тогда, когда меня цапнул за палец зубастый трилистник, тот самый, от которого я оторвал листок на счастье. И, видимо, не зря это сделал. Я уже закрывал теплицу и собирался идти на ужин, когда мимо ― теперь уже к воротам ― прошла сегодняшняя делегация. И все бы ничего, но невысокий усатый волшебник замедлил шаг и так пристально вгляделся в мое лицо, что стало не по себе. Может, он видел меня в Мунго? Но волшебник только сказал:       — Внук Августы Лонгботтом? Очень рад, — и пошел дальше. А я еще постоял возле теплицы и поуговаривал себя и свою паранойю, что на самом деле все в порядке. * * *       Прошла первая рабочая неделя. Я очень старался не создавать проблем. Тщательно готовился к урокам, не подходил близко к детям, когда Спраут не было рядом. Приглядывался к трудному четвертому курсу, внимательно следил за первокурсниками, особенно за тем неуловимым Майклом. Не хватало ему исчезнуть из моей теплицы — тут до ворот рукой подать. Я был очень внимательным и осторожным.       Но проблемы все равно появились, откуда не ждал. И вообще все по-глупому вышло. Я выпил Амортенцию в воскресенье, как обычно. Я столько раз ее пил, поэтому точно знал, что второй глоток должен быть меньше первого. И лучше не нюхать ее, пока глотаешь, иначе тошнит страшно. Не знаю, была у меня непереносимость Амортенции вообще, или конкретно этого состава ― никогда раньше не слышал о побочных эффектах. Я все сделал правильно и только об одном не подумал. Мы не подумали. Что Ханны не будет рядом.       Мы начали встречаться сразу после войны, как только все утряслось. Да нет, еще даже не утряслось ничего, и в Мунго было полно раненых, и никто не знал, выкарабкается ли Снейп. А мы тогда пошли в отделение, где лечили недуги от заклятий, нас почему-то там принимали. Нашли моего куратора. Я краснел и так крепко держал Ханну за руку, что чуть не сломал ей пальцы. Заявил, что я нашел свою пару. Вот она — Ханна Аббот, совершеннолетняя волшебница, мы с ней хотим быть вместе. Спросил, что для этого нужно. Оказалось, нужно немного: письменное согласие Ханны и наши палочки, которые унесли, а через минуту вернули. Сказали, что Амортенция для меня будет готова через три дня. Сказали: я сам пойму, когда прекращать прием. Кому-то нужен год, кому-то три. Но в Мунго не то чтобы была такая большая статистика, на самом деле. Такие, как я, обращались за лечением даже не каждый год: то ли правда были настолько редкой ошибкой природы, а может, просто сидели тихо. Правда, я не понимаю, как это возможно. А как же в таком случае жить?       И вот я старательно пил свое приворотное, не пропуская, каждое воскресенье ― уже три года. Чувствовал только, что промежуток между приемами даже не увеличивается. Наверное, стоило пожаловаться, но я не шел. И каждое воскресенье Ханна проводила со мной ― она всегда брала выходной, а в Дырявом Котле работала ее сменщица. Это я к тому, что мне всегда было с кем заняться сексом, вот к чему.       А тут мы ничего не продумали: договорились, что встретимся в Хогсмиде, и тогда уже будем решать, как быть дальше. Но до Хогсмида еще неделя, а стояк сейчас. Нет, я знал, конечно, что делать. И делал. Стоял под струями воды, дрочил и смотрел в белую стенку. На стене не было ничего интересного, и в голове царила абсолютная пустота. Ни Ханны, ни красоток-ведьм из порножурнала, ничего.       Брошюрки эти открыто лежали у Клауса в кабинете, можно было забирать. Но мне всегда было неловко и стыдно как-то, хотя чего тут стыдиться ― просто часть лечения, и две трети его стоимости я честно оплачиваю сам. Треть за счет налогоплательщиков. Можно бесплатно, но тогда тебе искромсают память, влепят туда заплатки с картинками счастливой семейной жизни. И всю оставшуюся жизнь будешь реабилитироваться, путать имена и даты, плавать в тумане и пытаться вспомнить, что из этого правда, а что нет. Говорили, что после таких операций желание отшибает напрочь. Со всех сторон удобно. Но я так не хотел.       Поэтому я все-таки унес пару таких журнальчиков, пока Клаус не видел, привез с собой и честно внимательно все рассмотрел. Там были всякие: стройные и не очень, беленькие и смуглые, в узеньких трусиках и без. Брюнетки, рыжие, блондинки, попалась пара фото, явно зачарованных, с которых на меня смотрела Ханна. Я в первый раз как увидел — вздрогнул. Как будто она меня застукала. Девушка на фото соблазнительно выгибалась, выставляла попку, трогала грудь — Ханна такого никогда не делала — и я сразу понял, что это морок. Но было не важно, кто там, потому что не было у меня ни эрекции, ни возбуждения. Ни желания что-то с этим делать. Я на всякий случай попытался, сунул руку в трусы, попробовал подрочить, но бросил.       А вот Амортенция всегда помогала. И белая стенка перед глазами и отсутствие хоть какой-то фантазии в голове ничуть не мешали. Я кончил на чертов белый кафель дважды. Посидел в ванной, понял, что мне нужен третий раз. Честно говоря, уже ничего не хотелось. И член болел и рука, было смешно и противно. Наглотался возбуждающего, а рядом никого, кто бы мог помочь. Вообще мысль про «никого» была неправильной — я должен думать только о Ханне в это время. Вероятно, все-таки что-то напутали в рецепте.       Я все-таки вышел из ванной и добрался до кровати. Свалился на нее и водил рукой по члену уже механически: я все равно уже мало что чувствовал, просто понимал, что надо как-нибудь поторопить себя и поспать немного до обеда. А потом продолжить. Помял яйца, погладил под ними и вокруг ануса, кончил наконец-то, уже насухую. Завернулся в одеяло и отключился.       Я хотел погулять по Хогвартсу, зайти в библиотеку, узнать, не появились ли новые учебники по гербологии. Дойти до стадиона и посмотреть на тренировки по квиддичу, в конце концов. А получилось, что просидел у себя до ночи, проверяя домашние работы и отлучаясь в туалет, чтобы передернуть. Ужасно. Чтобы хоть как-то отвлечься, написал письмо Ханне о том, что все в порядке, что мне ее очень не хватает. В письме не было ни слова лжи, потому что без «объекта приворота» (так называл Ханну зельевар из Мунго) организм словно взбесился. Сам в совятню не пошел ― мало ли что — вызвал домовика, сунул ему пергамент и попросил отправить. Выполнил он мое поручение или нет, поинтересоваться я забыл.       Сны снились тяжелые, жаркие, и утром на первом уроке я чувствовал себя совсем разбитым. Но все вчерашние неудобства тут же показались мелкими и ничего не значащими, когда случилось страшное. У меня встал на уроке. Ни на кого, просто из-за вчерашней Амортенции. Я испугался до кругов перед глазами, до звона в ушах. Ничего не видя перед собой, уронив пару горшков на пол, быстро подошел к двери и распахнул ее. Хотел выйти, но снаружи хлестал ливень и я замешкался, а через секунду понял, что меня отпустило.       — Решил проветрить ― душно здесь, — объяснил я студентам и Спраут.       Они очень странно на меня посмотрели, потому, наверное, что в теплице и так стоял собачий холод, и изумительно свежо пахло мятой. Я постарался улыбнуться поестественнее и продолжил урок.