Боль моих воспоминаний (1631)

1631 Яркое солнце, огромным шаром нависшее над Топкапы, ослепляло каждого, кто осмелился поднять голову вверх. Однако по причине не совсем поздней весны оно не грело так сильно, как в жаркую летнюю пору. К тому же, холодный ветер, то и дело внезапно налетая на главный дворцовый сад, был донельзя беспощаден и заставлял вздрагивать от неприятных ощущений. Однако холод еще мог развеяться под натиском жары, которая, словно дочь Иблиса, медленно выплывала из пекла после полудня и охватывала собою весь Константинополь и бо́льшую часть империи. Кёсем-султан, находящаяся под навесом из дорогих тканей, основанием которому служили два мощных столпа, вбитых в землю, восседала на небольшой тахте. Подле нее суетились наложницы, стараясь угодить молодой валиде и наибе-и-султанат*. День выдался на редкость сложным: нескончаемые полчища пашей, жаждущих попасть на аудиенцию с валиде-султан, а также требующие внимая записи переговоров с послами сильно утомили госпожу, однако она даже и не думала бросить изучение бумаг. Восемь лет назад ей было отведено исполнение важной миссии (а именно — поддерживать порядок в огромном государстве), и Кёсем-султан, возложив на свои хрупкие плечи огромную ношу, держала свод Османской империи и смиренно следовала предписаниям и канонам. До недавнего времени ее сын султан Мурад, довольствуясь своим положением, проводил все свое свободное время с Мусой-челеби, а также своей любимой наложницей Айше-султан, попивая вино и ведя праздный образ жизни. Кёсем-султан, видя в таком поведении сына выгоду для себя и своей партии, снисходительно относилась к увлечениям Мурада. Несмотря на тяжесть миссии регента, она получала своеобразное удовольствие от занимаемого положения, что, наверное, можно было назвать властолюбием. Однако сейчас ситуация изменилась. Мурад подрос и возмужал, и, будучи женщиной умной, валиде-султан понимала: вскоре он возьмет бразды правления в свои руки. Это предположение основывалось на тревожных знаках, словно посылаемых судьбой молодой валиде. Несколько лет назад Мурад, будучи еще в довольно малом возрасте, впервые самолично возглавил совет Дивана. Кёсем, не желая проблем государству, которым управляла уже столько лет, отменила все решения, принятые сыном на заседании. Мурад не подал виду, что его это как-либо задело, однако теперь, когда он вырос, Кёсем все чаще стала замечать, что он смотрит на нее с немыслимым гневом, и этот огонь острой неприязни к ней пугал валиде-султан, в то время как сама она содрогалась от совершенно противоположных, запретных чувств, заполонивших ее сознание относительно недавно. Но, несмотря на всю сложность дня валиде-регента, Аллах послал ей еще одно испытание. Началось все с визита верного Хаджи-аги. — Госпожа моя, — послышался взволнованный голос аги, и Кёсем неспеша отложила бумаги и подняла голову, встретившись с обеспокоенным взглядом евнуха. — Хаджи, — улыбнулась валиде, поправив аккуратную диадему на голове. — Что за вести ты принес мне в столь нелегкий час? Иншаллах, пришел с добром? Ага гарема вздохнул и опустил плечи, словно не зная, как лучше выразить свою мысль, дабы она не сильно огорчила валиде. — Госпожа… — наконец заговорил Хаджи, подойдя чуть ближе. — Ввиду множества неотложных дел, навалившихся на вас этим утром, вы вышли из своих покоев, оставив на столе некоторые документы и письма… Чуть позже я зашел к вам в покои, дабы дать указания наложницам, находящимся у вас в услужении, однако стал свидетелем огромного беспорядка у вас на письменном столе. — Евнух замер, глядя госпоже в глаза, однако, не увидев в ее взгляде ничего, кроме непонимания, продолжил. — Важные бумаги, которые доселе вы оберегали столь тщательно и бережно, никогда не оставляя их на виду, кто-то изучал! Помилуйте, госпожа моя, я осознаю свою вину!.. Если будет ваша воля, накажите меня. Ежели вы велите мне найти нечестивца, я найду его. Ради вас я сверну даже горы! Евнух собирался сказать что-то еще, но валиде Кёсем-султан жестом остановила его. В услышанное было невозможно поверить. Кёсем, на миг впав в ярость, привстала и гневно глянула на слугу. Однако в тот же миг она удивленно вскрикнула и схватилась за голову, словно сожалея о каком-то проступке. Никогда еще Хаджи не видел свою султаншу такой бледной и испуганной. — Аллах покарал меня, — прошептала госпожа и бросилась к миниатюрному столику, на котором лежали недавно просматриваемые ею записи переговорами. — Иншаллах, оно здесь, иначе… Госпожа перебирала листы с записями, однако словно не находила нужное ей, и поэтому становилась все угрюмее и одновременно испуганней. — Что вы ищете, султанша? — удивился Хаджи-ага, бросившись собирать падающие записи переговоров. Кёсем резко выпрямилась и злобно посмотрела на евнуха. Вид ее пугал Хаджи-агу: на лице госпожи застыли гнев, обреченность и вместе с ними страх… Страх за свою судьбу. Она обернулась к стоящим позади наложницам и своей приближенной и крикнула: — Оставьте нас! Мелеки, подойди! Девушка испуганно подбежала к султанше и слегка склонила голову. Наложницы поспешно отошли на определенное расстояние, дабы не слышать разговор Кёсем-султан и ее слуг, предварительно поклонившись валиде-султан. Для начала внимательно оглядев свое платье цвета ясного неба, валиде-султан нахмурилась и оценивающе глянула сначала на Мелеки-хатун, затем — на верного Хаджи. — Столько лет вы мне служите, — начала Кёсем, глубоко вздохнув. — Я по праву могу назвать вас хранителями моих многочисленных тайн. То, что произошло сегодня в моих покоях, может грозить мне и всему государству Османов большими проблемами, а поэтому слушайте внимательно. — Кёсем-султан окинула взглядом сад, словно выискивая подслушивающего их разговор, и с большой неохотой продолжила. — Сегодня утром я изучала бумаги у себя в покоях, причем среди них было письмо, о котором знаем лишь мы с вами. Видимо, я забыла спрятать документы, а посему они остались на виду у всяк входящего в покои… — Госпожа, — изумился Хаджи-ага. — Неужели речь идет о… — Именно! — зашипела Кёсем-султан, сжав кулаки. — Найдите всех входивших в мои покои, допросив стражу! Соберите этих людей, кем бы они ни были, у меня. Даже если этим человеком окажется шехзаде или султанша. Мы должны во что бы то ни стало сохранить тайну! Ведь тот, кто прочитал это письмо, обладает сведениями, способными повлиять и на меня, и на сына-повелителя. Я не хочу происшествий, как во времена правления покойного Османа. — Не дай Аллах! — воскликнул Хаджи и тут же о чем-то задумался. Мелеки по привычке молчала, раздумывая над проблемой. — Довольно! — Кёсем жестом приказала своим слугам удалиться, и они, поклонившись, пошли прочь. Валиде-султан вздохнула, почти что всхлипнула, и предалась воспоминаниям, каждый раз невыносимо терзающим ее сердце… Много лет назад у покойного султана Ахмеда появилась новая фаворитка Фатьма-хатун**, тут же завоевавшая его своим прекрасным пением и игрой на музыкальных инструментах. Вскоре она родила повелителю дочерей-близняшек, однако судьба у маленьких султанш не сложилась: они скончались в совсем малом возрасте. Кёсем почти уважала Фатьму, как и многих других гёзде и икбал мужа, и общалась с ними вежливо: любовь Ахмеда к ней была безгранична, и она не предполагала, что в гареме появится достойная ее конкурентка, а посему не думала о конфликтах. Посоветовавшись с султаном, Кёсем уговорила его пожалеть женщину и не высылать ее в Старый дворец после смерти дочерей, как сначала хотел сделать покойный повелитель. Фатьма-хатун осталась в гареме почитаема и любима, женщина часто навещала Кёсем, выражая хасеки-султан небывалую благодарность за покровительство во время ее горя. Однако вскоре Ахмед снова позвал хатун к себе, и та забеременела. Спустя девять месяцев в стенах Топкапы на свет появился новый наследник, однако несчастная Фатьма-хатун умерла при родах. Покойный Ахмед-хан нарек шехзаде Мурадом… Роль матери взяла на себя Кёсем, имея опыт в таком деле. Видя, как хорошо справляется его любимая с Османом, Ахмед разрешил ей взять к себе Мурада и даже согласился оставить в тайне смерть его настоящей матери. Об этом происшествии знали лишь обитатели Топкапы и Дворца слез. В народе же матерью Мурада считали Кёсем. Настояла на сокрытии тайны сама госпожа, ведь она не хотела мучений этого ребенка в будущем и даже сожалела о том, что сведения о Махфируз Хатидже, ее давней сопернице, не были сохранены в тайне от Османа годами ранее. Хасеки Кёсем-султан, теперь уже мать шехзаде Мурада, и не думала о том, какую травму может нанести недавно обретенному сыну в будущем, так как не собиралась допускать распространение сведений. Все сработало как нужно: теперь эту тайну знали лишь жители Старого дворца, однако за молчание годами ранее им заплатили огромные суммы денег, — тысячи акче — и поэтому план Кёсем был почти идеален. Однако в память о своем супруге Ахмед-хане она оставила у себя его письмо, в котором и упоминался факт смерти Фатьмы-хатун — покойной матери Мурада IV… Именно это письмо скрывала госпожа долгие годы и по стечению обстоятельств решила прочесть сегодня утром, именно это письмо она оставила на столе вместе с другими документами, именно это письмо, возможно, прочел любопытный посетитель покоев валиде-султан… Кёсем-султан горько вздохнула и поспешила смахнуть с лица выступившие слезы. Она не хотела, дабы Мурад узнал правду, ведь вспыльчивый характер сына обещал грандиозный конфликт. Будучи в возрасте девятнадцати с половиной лет, Мурад не стеснялся повышать голос на свою мать в порыве гнева, и Кёсем каждый раз невольно сжималась, видя его яростным. И самым большим страхом Кёсем-султан считала возможную ссылку в Старый дворец, ведь покойный Осман осмелился на такой поступок, вычеркнув потратившую на него столько сил валиде из жизни. Однако была еще одна деталь, которая удручала Кёсем настолько сильно, что госпожа готова была провалиться сквозь землю, дабы заглушить боль в сердце. С недавних пор, видя возмужавшего сына-повелителя, она чувствовала нечто необычайное. Природа этих чувств была ясна, однако валиде-султан не осмеливалась признаваться в таком даже себе… Это харам. Страшный грех, опаснее которого был, при всей порядочности в таких делах Османской империи и по мнению самой госпожи, только ширк. И мысли о том, во что превратятся отношения валиде-султан и падишаха, пугали Кёсем как никогда ранее. Она не выдержала и горько заплакала, вздрагивая от порывов сильного ветра. Все может разрушиться, если ее верные слуги не найдут осмелившегося прочесть принадлежащее самой валиде-султан и наибе-и-султанат Блистательной Порты… От одной мысли на этот счет по телу госпожи пробегала дрожь, и валиде-султан содрогалась в плаче. Одна тайна из прошлого могла изменить ее жизнь в худшую сторону. А ведь тогда, много лет назад, молодая и амбициозная Кёсем хотела сделать только лучше. А неподалеку, возле входа в главный сад, грустно рассматривая Кёсем-султан, стоял сам падишах Османской империи — молодой султан Мурад. В сопровождении своих верных бостанджи, облаченных в красное, он был непременно заметен, однако убитая горем госпожа его не видела. Мурад не без восхищения наблюдал за своей валиде, — валиде ли? — чувствуя боль в груди. То, что он узнал этим утром, сразило его наповал, растоптало, унизило… Обида, гнев, ярость — они прятались внутри него, готовясь выпрыгнуть наружу, словно дикие звери во время охоты на своих жертв, однако сейчас, глядя на Кёсем-султан, он ощущал лишь боль. Боль от предательства самого дорогого человека. Он любил ее больше жизни, считал заботливой матерью, ангелом, укрывающим его ото всех невзгод. Сейчас же он вырос, их отношения осложнились, однако падишах продолжал любить эту султаншу, храня в своем сердце самые сильные чувства, не давая им исчезнуть. Любил как мать, а позже полюбил иначе. Он пытался понять новые чувства, дабы унять их, уничтожить, разорвать, однако не удалось. И он смирился. Не ощущая больше любви к матери, падишах чувствовал любовь к холодной Кёсем-султан — валиде-регенту Османской империи, не понимая, как сын может взрастить в себе эти ужасные мысли. Теперь же все стало ясно как день: она вовсе не его валиде. Предавшая его Кёсем-султан, сокрывшая правду, разрушившая его мир… Отныне он не мог глядеть ей в глаза, не мог говорить с ней, ибо при ее виде у него в груди бушевала еще сильнейшая ярость. Падишах слегка усмехнулся, рассматривая изящную фигуру валиде-султан. С этого дня в его сердце нет места любви. Начинается настоящая война. Намереваясь вновь отчитать ее и обвинить пособничестве взяточникам, он удивился, услышав от стражи об уходе Кёсем-султан. Валиде, будучи регентом султаната, старалась улучшить положение в государстве, однако, по мнению Мурада, выбирала неправильные методы. По причине расхождения мнений они часто ссорились, в порыве ненависти падишах осмеливался оскорблять свою валиде, однако не мог ничего с собой поделать. Он видел, как она закрывала глаза, вздрагивая от его крика, но не желала уступать. Это задевало султана и в то же время распаляло его, жутко привлекало. Вот и сейчас он, узнав об очередной незапланированной раздаче жалования янычарам, собирался предъявить претензии своей валиде. Однако гаремные евнухи сообщили: «Кёсем-султан покинула свои покои рано утром». Стоило Мураду пройти в апартаменты валиде-султан, как весь гнев испарился, обнажая чувства падишаха. Он тут же ощутил необычайный трепет. Даже навязчивые мысли об освобождении Кёсем-султан от должности регента государства ненадолго отступили, и падишах, словно завороженный, стоял в тишине определенное время, пока не заметил некие бумаги на письменном столе Кёсем-султан, которая всегда следила за порядком в своих покоях. Подойдя ближе, султан взял в руки записи и обнаружил всего лишь сведения о годовой доставке казны из провинций. Вдруг его внимание привлек аккуратно сложенный пополам, довольно потасканный временем лист бумаги. Судя по всему, это было личное письмо, читать которое имела право лишь валиде, однако Мурад не мог предполагать, что Кёсем-султан имеет какие-либо большие тайны. Оказалось, это было письмо его покойного отца-повелителя — султана Ахмеда. Валиде-султан сохранила его, хотя прошло столько лет… Мурад сомневался, что валиде до сих пор питала нежные чувства к давно мертвому супругу, а посему, скорее всего, это письмо было сохранено как дань памяти. Султан Мурад, объятый неожиданным для него самого любопытством, принялся жадно читать. «Кёсем, свет очей моих! Госпожа моего сердца… Больше всего на свете мне хочется сейчас прикоснуться к тебе, вдохнуть твой аромат. Ты дороже мне всех драгоценностей мира! Срок моего пребывания в Эдирне оканчивается — по истечении недели я и паши будем готовы к возвращению в столицу. Спокойно ли все в гареме? Иншаллах, с моими шехзаде и султаншами все в порядке. Да хранит их Всевышний. Есть ли успехи Османа в искусстве стрельбы из лука? Он обещал продемонстрировать свои умения. По приезде я оценю его меткость. Как там мой храбрый Мурад? Завтра пойдет шестой год со смерти его матушки Фатьмы-султан, хотелось бы почтить ее сан визитом. Надеюсь, ты это сделаешь… Да хранит вас Аллах». Султан замер, не веря собственному разуму. Был ли во дворце еще один шехзаде Мурад? Возможно, он так же, как и две дочери Фатьмы-хатун, скончался в юном возрасте, лишь чуть позже? Но почему же нет ни единого упоминания о таком шехзаде? Падишах закрыл глаза, пытаясь вспомнить эту поездку в Эдирне. Образы не были ясными и отчетливыми, но он помнил. Помнил, как Осман демонстрировал свое умение стрелять из лука, помнил, как был доволен его отец, как смеялась Кёсем-султан… Кёсем-султан. Отныне называть ее иначе не получится.